интервью Василия Муратовского

— Как и почему Вы начали писать стихи?

О стихах я могу говорить много, для меня это всегда интересно. С самого раннего детства я любил слушать стихи, они радовали меня, запоминались, читались наизусть с удовольствием. Стихотворная речь обладала волшебной музыкой, воспринималась иначе, чем просто речь. Я думаю, что любовь к поэтическому слову, особое отношение к нему, были врождённым даром, началом будущего творчества, благо вокруг меня была благоприятная атмосфера для развития этой любви. Агния Барто, Корней Чуковский, Михалков, Маршак, Жуковский, Пушкин, Лермонтов. В четвёртом классе вслух прочитал незрячему отцу по его выбору поэму Жуковского «Рустем и Зораб», взятую им из «Шах-Наме́» Фирдоуси. Папа объяснял значения неясных слов, подсказывал правильность произношения. В пятом классе так же была прочитана «Одиссея» Гомера, а ещё раньше «Руслан и Людмила» Пушкина. После летних каникул в пятом классе учитель литературы Рива Григорьевна Кравец задала нам сочинение на тему «Пролетело лето ясное». И я с чувством баловства написал стишок, оформил как сочинение, сдал и пошёл гулять. Получил пятёрку.
***
Пролетело лето ясное,
Не оставило и следа,
Пролетело ярко-красное,
Будто не было никогда.
Не пойдёшь купаться,
Не будешь загорать,
Будешь сидеть в классе,
И лето вспоминать.

А в восьмом классе я избавил себя от двоек по алгебре стихотворением «Урок алгебры», оформленным как контрольная. Назия Мынбаевна Искакова сказала: «Не буду ставить ему двоек, а вдруг из него Пушкин какой-нибудь выйдет!»
***
В классе тихо-тихо,
На доске йероглифы,
Я сижу за партой,
Сгорбившись уродливо.
Алгебра полезная,
Нужная наука,
Для меня же алгебра –
Ада мука.
– Муратовский, встаньте!
На вопрос ответьте!
Ах, как надоели
Мне вопросы эти!
– Чему равен игрек?
– Игрек?! Игрек равен…
За окном машины,
Фыркают в тумане…
Мне бы так зафыркать,
В ритмах захлебнувшись,
Жить так нету силы,
Под иксом согнувшись…

Примерно в то же время я сочинял уже более-менее серьёзные стихи, они смахивали на стихи Есенина, Роберта Рождественского, Евтушенко, Гамзатова. Я читал их Риве Григорьевне, провожая её до автобусной остановки с учительским портфелем, набитым русской классикой. Она слушала меня, как настоящего поэта и говорила мне, что я – настоящий!

ПОСЛЕ ОБИДЫ

Я по снегу иду,
Полу-лёд, полу-снег,
Полу-слякоть,
Настроенье, что надо,
Настроенье – напиться
И плакать…
Прохожу мимо старой
Железной
Решётки оградной,
Ветер, лижущий прутья,
Мне шепчет: «Не надо!»
И афиша бумагой лохматой
Шуршит виновато:
«Подожди!
Не спеши!
Может плакать и пить
Рановато?!
Вот деревья стоят,
Расспроси их,
Быть может, расскажут,
Что не только на листья
Ложится слой пакостной сажи?!»
И деревья запели,
Закачались доверчиво кроны:
«Да!
Афиша права!
Кроме песен,
Бывают и стоны…»
И услышал я голос домов,
И кустов,
И заборов –
Тихий говор друзей
Без озлобленных криков
И споров.
Все делились со мной
Сокровенным –
Плохим и хорошим,
И почувствовал я,
Что легчает обид моих
Ноша…
Разговор, как бальзам,
Лёг мне в душу,
На свежую рану,
Ещё миг –
И я крикну друзьям:
«Вы правы!
Мне
Отчаяться рано!»

«Бальзам, как это пошло! – сказал мне руководитель поэтического кружка при Дворце пионеров, детский поэт. «Вот я вам хорошее стихотворение прочитаю!» И прочитал своё:
По городу идёт молва –
Хвала халве!
Халве хвала!
Больше я поэтам никаким своих стихов – с надеждой на понимание и поддержку – никогда не читал. Хотел показать в своё время Евтушенко, Сулейменову, Кенжееву и не жалею, что этого не сделал. Тарковский умер, Бродский умер, Кушнеру не до этого, так мне сказали, проблемы со здоровьем, Рейну показывать не хочу, умер Гаспаров, умер Аверинцев. Общаюсь с любимыми поэтами – их немало – у себя на кухне, они мои собеседники, они из разных времён и разных стран, но нам не тесно, и мы друг друга понимаем, у нас один язык – возвышенный, не лгущий о реальной жизни, устремлённый за пределы тела, кругосветный, вневременной – поэтический.
Я себе так сказал: «Бог дал – Бог и распорядится». Сам себя осознаю русским поэтом, обладающим даром Божьим и судьбой поэта. Пишу, пока пишется, как пишется, от людей стихов своих не прячу и давно уже нахожусь вне зависимости от общественного мнения. Радует процесс говорения стихами и держит на плаву вера в то, что это мой путь, предназначенный мне свыше, и знание, что я с него не свернул. А там уже – не моё дело. Устраивать свои стихи мирским образом брезгую. Посылал я их на именитые конкурсы: «Имени Марины Цветаевой», «Русская премия», на прибалтийский какой-то, да там – болото. Премии эпигонам дают. Знакомцам. Стихи, не такие, к каким привыкли, не воспринимаются как стихи. Мысль Гаспарова о том, что стихотворный размер выражает то время, в которое он возник, виснет в воздухе. Читаешь именитых с премиями и слышишь голоса Заболоцкого, Тарковского, Ахматовой, Бродского, заёмные голоса, кто-то под Басё молотит, кто-то под Уитмена, Новалиса, Паунда и оригинален для тех, кто не обладает способностью отличать фальшивое от настоящего. Правды ради скажу, стихотворение «Встреча с Беллой Ахмадулиной», написанное в 1979 году, вошедшее в книгу «Сквозьцементный росток», я в 1996 году ей в записке на сцену отправил. Она его прочитала про себя и сказала в зал: «Хорошее стихотворение!» Тогда в Алма-Ату она приезжала с Вознесенским, Ткаченко, и вечер был посвящён памяти Бродского, но о Бродском мало говорили, Вознесенский на прямой вопрос о Бродском, ответил: «Он здесь, до своего отъезда, хорошие стихи писал». А я сидел в зале и вспоминал коллективное шуточное поздравление с днём рождения Кушнера, в котором Бродский с друзьями дарил имениннику скальп Вознесенского. Мир праху почивших. И да здравствуют стихи, переживающие авторов!

— Коротко о себе — родился, учился, чего хотел, чего добился?

О себе много говорить не хочу, родился в семье доцента, преподававшего новую и новейшую историю стран Азии и Африки студентам КазПи имени Абая 26 лет, до самой смерти. Отец – это целая история: с 12 лет незрячий, сын вятского священника, репрессированного в 1937 году за верность Христу. И прадед, и прапрадед были православными священниками, в стихах моих их речитатив, мнится мне, выжил на генетическом уровне. А по маме я – степняк с берегов Илека, это край известных казахских акынов, и они в стихотворчестве моём принимают участие. Огромные тексты-триады, представляющие собой синтез философии, эпоса и бытоописания, прорифмованные насквозь плавающими основными и побочными рифмами, – это степной почерк. Мама – детдомовская. Отец – интернатовский. Я – домашний. Три сестры, все старше меня. Все – молодцы! С детством, юностью и вообще с жизнью – мне здорово повезло! Ходил в горы, ещё подростком два раза был в студенческом стройотряде – строили кошары для овец, дома для чабанов, машдвор, утятник. Занимался конькобежным спортом, борьбой, боксом. Служил в армии на Дальнем Востоке. Работал бетонщиком, кочегаром, путевым рабочим, сторожем, асфальтировщиком, заливщиком, формовщиком, грузчиком, слесарем-сборщиком, учился на ист.факе, закончил фил.фак. За превышение самообороны в общей сложности отсидел 12 лет, из них месяц и двадцать дней (50) – пятидесятница – крещение Духом Святым – под «вышаком», был на «усиленном», «строгом», «крытом» – десятины Льва Толстого и каторга Достоевского по Мандельштаму. Так что, доволен судьбой, на людей всегда везло, не количеством, но качеством, настоящие люди рядом были. А толпа, так она во все времена и везде – пена, «Распни!» мычащая. Плохое переживается, хорошее остаётся. Что хотел, то имел! Слава Богу, одним словом! Я – счастливый человек. 2 1 год живу крепкой семьёй с замечательной женщиной, прекрасным человеком. Детей нет, но есть любимая собака – стаффордширский терьер Бумеранг.

Много ли у вас публикаций?

Первый сборник стихов «Пою, как пел, безумно бел» вышел без меня (я сидел) в 1992 году на спонсорские деньги друга семьи Александра Львовича Бричкина, под редакцией ныне покойного Виктора Владимировича Бадикова и при горячем участии Аркадия Арцишевского, 33 стихотворения, в основном – лагерные, 1000 экземпляров. Книга стихов «Сквозьцементный росток», 1000 экземпляров, увидела свет благодаря Свете, моей жене. Книга избранных стихотворений, представляющая собой подборки из семи книг, «Корни и кроны» (24 года жизни!) – 400 страниц, 70 страниц из них – авторский комментарий, стала возможной благодаря спонсорской помощи ныне покойного друга семьи Евгения Оничко, он умер в том же году, но на презентации был и радовался выходу в свет этой книги. Он говорил мне: «Вася, я хочу, чтобы люди имели возможность взять в руки книгу твоих стихов». Сам очень любил стихи Бориса Пастернака, военный финансист по образованию, был человеком разносторонне развитым, любил хорошие стихи, хорошую музыку, собак, людей, жизнь, свою семью. Светлая память! Благодарен ему. Публиковался в «Просторе», в «Аманате», в «Заре», это наши казахстанские журналы, в каких-то альманахах, в «Новый Мир» даже книгу передавал, но там – зажратость, кулуарные интрижки и отмороженность от живой поэзии, находящейся в непрерывном развитии. Печатают тех, с кем за одним столом сидят. Сестре сказали: «Уровень должен быть не ниже Чухонцева». Куда мне до него?!

— Что, на Ваш взгляд, в жизни главное?

В жизни главное – быть человеком, повторяю слова отца и моего любимого учителя истории Евгения Иосифовича Динерштейна, с ним я пешком ходил на Иссык-Куль, перевал Ак-Су четыре тысячи сто пятьдесят метров над уровнем моря. На моих проводах в армию он сказал: «Я уважаю нашу молодёжь за то, что она умеет говорить правду». А я сейчас говорю, при Сталине было бы по-другому, хотя и тогда были люди, говорившие правду, в частности, Мандельштам. Главное – стараться не предавать кровного тебе круга. Иной раз это стоит жизни. Но жизнь без верности кровному по духу кругу – и не жизнь вовсе, и человек без этого – не человек уже, так же, как без Бога, а если ты поэт – без Слова. Слово – это Бог.
«Мы ж ему поставили пределом» – Гумилёва вспомнил.

— У Вас есть любимые поэты?

Любимых поэтов много, русскую классику в основном всю люблю, в каждом поэте есть своё, необходимое для других. Древних греков люблю, древних китайцев! Басё, Вийон, Нерваль, Бодлер, Верлен, Поль Клодель, Гёльдерлин, Гёте, Росалиа де Кастро, Лорка… Из наших, уже не пушкинской поры, особо близкие: Анненский, Мандельштам, Хлебников, Цветаева, Бродский.
Хотя и Заболоцкий, и Тарковский, и Пастернак, и Ходасевич, и Ахматова, и Есенин, и Рубцов, и Маяковский, и Кедрин, и все, названные мною в начале, принимали самое живое участие в формировании собственно моей поэтической речи, и я всем им искренно благодарен!
— О русской литературе пару слов: прошлое-настоящее-будущее.
Русская литература – великая, как и народ, у неё крепкие корни, растущее настоящее, ещё во многом не осознанное, не названное достойным его именем, но оно есть, оно разнообразное, к сожалению, большинству людей не известное, и будущее – за ним. Речь идёт о творчестве самых разных русскоязычных поэтов, проживающих в разных точках земного шара, но все они верны классическим корням высшей формы русской словесности, и их стихи не есть маски, снятые с мертвецов, а есть непредсказуемо ветвящаяся крона от живого ствола этих священных корней – вширь, ввысь, кому как Бог судил. Верю в одухотворённое будущее человечества! Верю в развитие и бессмертие языка, спасающего здесь и сейчас от сатанинских наваждений текущего преуспевания врагов человечности, чувствующей, мыслящей, поющей – наперекор обратному!
С любовью к людям, Василий Муратовский.

Leave a comment