стихи: Василий Муратовский «Перекрестки (palmanah) №6»

Василий Муратовский

ПЕРЕКРЕСТКИ (palmanah) №6

* * *

В кружеве
веток
сером,
безлиственном —
глуби
корней,
выси пьющая истина,
вера
в незримое стала мне домом —
светом
искомым
без купленной в церкви свечи,
храмом мне стала каждая крона,
смотрит иконой
прямоугольник оконный —
взгляд мой голубит
призывным сиянием мирного счастья
людей,
мне не знакомых,
не спящих
в миг этот
в ночи,
в книгу глядящих,
быть может,
страницами рукописи шелестящих
милостью Божьей,
возможно,
готовящих ужин,
о любви говорящих —
неважно, что именно делают там,
но для меня это — храм
спасенья
в ненастье,
свеченья
в глазах
благодарности Богу живому за ощущенье
не тленья —
горенья
в сердцах —
сквозь знание точное
почвы,
ждущей наш прах…

* * *

Неизменное
низменным
никогда не пребудет,
как деревья под небом,
не предавшие сада
Господнего,
не угодники
хлеба
насущного,
всех краёв и времён победители ада
наземного,
Гефсиманских корней ответвления —
против зла на земле восстающие люди…

Так было,
так будет…

В них сила —
не до могилы…

Вне словоблудий, забывших о чуде:
мукой крестною воскрешения —
нервных систем окончания братства внерегионного, вневременного
в сферу
веры
в Бога живого
сквозь прах,
через страх
неизменно
врастают…

Внутривенно —
то
знаю…

А то?!

* * *

Я следы
на снегу,
словно
кратеры лунные,
в картотеке космической памяти
светлых чувств сберегу…

Я уйду от беды
ранней старости в дерзости юные…

Зверем раненым
снова
в тайгу
фразы,
сразу
дарующей слово,
чащей
Тайгета
стучащее
в счастье —
себя ощущать
не стареющим сердцем поэтом —
убегу,
раскрывая ненужную миру, любить разучившемуся, тетрадь,
снег растаявший превращающую в метаморфозы
перистых и кучевых дум, то нежно,
то грозно,
сквозь иероглифы веток
передбалконных,
веющих,
реющих,
снежно,
безбрежно
в кругосветное
векование
непривыкания
к оболваниванию
мыслей
высей
исконных,
гнувших данности бренного мира болевым напряжением
стихотворения,
данного жаждой
духовной —
не однажды —
в дугу…

* * *

Сто следов на снегу,

миллион, может быть —
никого не догнать,
ничего не забыть…

Небосклон «ни гу-гу» —
не ответит за что
судьбы гнутся в дугу,
тают, чтобы опять,
быть следам на снегу
не промолвленных слов,
что врастают в тетрадь
невесомых основ
белоснежности снов,
льнущих к тем берегам,
кои нежность лишь гложет
душ, незримо сквозящих
по эфиру к глазам,
тяготеющим к снегу
прошлых зим в настоящем,
в альфу гнущих омегу,
про любимых поющих
непорочным покровом,
навевающим негу
внеурочного слова
легкоступного бега —
здесь давно не живущих.

* * *

Стали землёю,
думами стали,
снами —
не расстаются
с нами:
в сердце поются
памяти голосами
и нависают
над головами
в миг
испытательный самый,
ставшими ими —
святыми,
родными,
не погибающими
под мглою,
ясные дали
рождающими
небесами,
знают,
как имя,
формуется в лик —
круговращения
духа
живого
скрижали,
как выживает во времени,
что к откровениям
глухо,
произнесённое милостью Божьей
с сакральною,
поминальною
дрожью
вечное кругосветною человечностью слово…

* * *

Они
на
цыпочки привстали,
и дали
сна
вдруг распахнулись —
огни
волшебной магистрали
с деревьями затанцевали,
как ветки,
нервы
счастья гнулись
под ветром
веры
предрассветной
в очарование
печали
всех
тех,
что в старость не вернулись
и в ранней
юности
остались —
на арфах
заповедных скверов,
в ветвлениях
растущей струнности,
глаза их
листьями вставали
на встречу
жаждущему зрению,
сквозящему в былинных арках,
в которых в губы целовали
тоску о них
напевной речью…

* * *

Погасли свечи,
и померкли звёзды,
родные плечи —
в печи,
пепла
горстка
осталась от любви…
Где феникс грозный?! —
В моей крови,
в моей ещё живой
крови…
Он —
ангел мой,
мой Господу поклон,
среди реальности нелепой
перекрёстков
тьмы и света —
судьба поэта…
* * *

В свете фонарном,
блестят под дождём
тополя листья
на чёрной земле,
бледно-зелёные, жёлтые еле —
отшелестели
на ветках им кровных,
жёсткие мерою
взора
с балкона…
В стыни
осенней призваны ныне,
стать
силой корней,
дабы врастать
глубиной
под корой
в небо, которое
бодрости в теле
рукой —
не достать…
В ауре крон оголённых
на фоне оконно-бессонном,
взглядом ловлю
благодарным
слово: «Люблю!»
Мой окоём —
миру письма
без помыслов о тепле…
Леса прекрасного ели,
дубы и берёзы, рябины
и кипарисы, сосны и тополя
населили тетрадь,
благодать,
коей чествую сорок лет из прожитых пятидесяти пяти, говорящий
стихами
о главном, не услышанный миром при жизни,
уже в корни вошедший, понимающий листья опавшие — я…
Нервная сетка
духа снастей —
чащи
Тайгета,
непреходящей
в сердце поэта,
раздумные ветки,
выси грядущие
в настоящем,
верно
обжившие для говорящих
мерно
в отчизне,
скороговорками рыночными мельтешащей
в мрачной пустыне
дней
преходящих
без шестикрылого серафима
зрения беркута, хищно
разящей
жизнь ради пищи
насущной —
строчки, днесь вящей
клёкотом, в горних
растущим…
Слуга ваш покорный,
смешанным лесом идущий
к нагорным
истинам
кремня
в тумане дорог
листьев средьдворных
у топчущих ног
лисьего счастья
успехов придворных
в пору ненастья,
коим нас меряет Бог
и наделяет по вере
духовною жаждой
всех солидарных
с несчастьем народа,
что, как листва под дождями
холодными, втоптанный в землю
на уровне духа,
сердцами
продрог…
Видит ли глаз,
слышит ли ухо
мира безумного — мудрость от мира оторванных фраз?!
Слышит лишь тот, кто над общей бедой состраданием личным
в молитве за дверью закрытою, не публично,
страждет,
не принимая правил игры,
утверждающей зверье
с высокомерьем,
блекнущей быстро
текущего дня мишуры…
* * *

О стиховой мой календарь,
букварь природой данных настроений,
выуживанье вдохновений
из панорамы предбалконной,
один и тот же вид
в оправе непогоды
иль погоды
не ради публики
со мною говорит
устами неизменной части
в бублике,
великой пустотой сквозь антураж древесно-облачный сквозит
вдоль серых стен огромного двора,
подковою изогнутого дома городского,
перемещением в пространстве неба, зрению доступного,
птиц и мышей летучих веселит
особенно в ненастье
отрешённый от наземных рокировок взгляд,
я рад возможности беседовать рождением поющей фразы
с тем, что в другом, когда меня не будет,
о том, что интересно мне,
небесно запоёт,
мне в одиночестве от творчества не тесно,
простор воскресный обретает взор,
ещё телесный — в бестелесном…
* * *

Великое виденье,
глубинное зрение,
очи
разверзшей души —
не мельтеши,
осязай
всею судьбою
земною —
ночи
мучение,
света
рождение
в Господом данной тиши
предрассветной —
звёздно-морозной,
ветко-заветной,
балконно-бессонной,
сквозькронной,
таинственно-грозной,
выстрадай рай
корневого родства с родиной облачно-метаморфозной,
внятной
сквозь спрятанность
книги
реликвий
в почву обыденности,
в белые пятна
на карте прочтения —
кровными
виденного…

* * *

В полёте
вырастают
крылья,
что были сложены, и вот
душа наматывает мили
на сердце Богом данных льгот…
Когда поёте
от души
о том, что с жизнью не пройдёт,
обиды дней минувших тают…
Над колкой ржавчиной межи,
что отделяет
плен от воли,
взлетают
песни-журавли
о боли
арестантской доли…
Над гарью фронтовой земли
тоски по ласке реют песни,
они не сгинуть помогли
бойцам не раз в кровавом
тесте,
замешанном руками зла
людского,
вечного,
шального…
Нам лих
земных
дала
зола —
любви Евангельской крыла —
поющее о Боге Слово,
что фениксом летит над мглой
непонимания
земного…
Вот я пою,
о, пой
со мной,
не сдавшийся уставам
злого,
немого
быта,
дорогой
товарищ мой,
в тюрьме, в бою,
в нужде
и в немощи телесной,
тебя по песням узнаю,
ничем на свете не убитым,
летящим волей средьнебесной,
дорогой предков — не забытой
существованием
воскресным,
в беде
поющем
о звезде
Любви, бессмертно-вездесущей…

Leave a comment