проза: Саша Сашнева «Минута»

проза

Саша Сашнева

МИНУТА

Можно ли написать рассказ про одну минуту жизни? Можно ли? Что такое минута? Паршивые 60 секунд. Что можно в них успеть? Пробежать сколько метров по стадиону? Сколько сделать затяжек? Сколько помидор разрезать для салата?
Я помню эту свою фотку. Бывают такие моменты в жизни, когда ты видишь себя не только изнутри, но и со стороны. Глазами родных или чужих, просто тебе как-то дается возможность знать, что происходило в этот момент с разных точек зрения.
Мне было около пяти лет, не больше.
Был солнечный день, утро уже закончилось, утро заканчивалось всегда одинаково.
Сначала был запах блинов, звуки посуды на кухне, шипение сковородки — это будило меня, и я выползала из-под одеяла, оставляя дядю, маминого брата, досыпать свои положенные после гулянки или ночной работы на танцах (дядя играл на трубе) часы.
Я просыпалась в запах блинов. Шла умываться. Там, в ванной комнате был высокий титан. Для мытья его топили дровами, и около него всегда лежала стопка влажных газет. А бок титана был покрыт холодным потом. Я включала воду, и она с хлюпаньем текла из плоского рта ванного крана. Это этот кран навеки превратил для меня все трубы в мире, включая дядину оркестровую, в металлических насекомых или рептилий.
Трубы — это живые существа. Они умеют говорить, ворчать, бормотать стихи. Ну да. Слова неразборчивы, но интонация! Иногда она говорит больше!
Потом бабушка выдавала мне ножницы, и я выходила на крыльцо — у чистое, тихое утро моего детства.
Иногда оно омрачалось Аришкой — инвалидкой с первого этажа, которая сидела иногда на подоконнике и норовила палкой стукнуть всех, кто шел по крыльцу.
В тот день Аришки не было, и мое свидание с розами никто не испортил.
Розовый куст около крыльца, стоял весь в жгучих слезах росы. Яркие благоухающие цветы жаждали переместиться в вазу из толстого стекла.
Я осторожно срезала их. Совсем я не боялась толстых пушистых шмелей, которые ползали по кусту. И несла в комнату.
Ничего нет лучше этого утреннего запаха.
Жасмин, розы и влажная трава.
Звук — голоса птиц.

В комнате уже раздавался громкий дядин смех.
Бабушка забирала у меня розы, ставила в вазу с водой, потом блины. Вокруг стола собирались — дядя, мама, бабушка (отец работал на севере), дедя Вася — так проходил завтрак.
Потом все уходили из-за стола, оставался один дедя Вася за чистым столом с газетой. Дедя Вася был пожизненным редактором. Ничто не смогло изменить его, ни война, ни увольнение.
Даже не знаю, зачем он разместил в районке эту статью про какого-то бонзу. Но его сняли и выставили на пенсию.
У деди Васи был туберкулез, и у него была своя кружка, тарелка, вилка и стул.
А еще свои личные шпроты. Обычно бабушка все самое вкусное покупала мне, но шпроты — это было святое. Для деди Васи.
Так утро заканчивалось.
Стол, покрытый скатертью с вышивкой, и дедя Вася с газетой.
Тогда я думала, что это и есть вечность. Слова «вырасти», «взрослые» виделись мне навеки не относящимися ко мне.
В тот день утро закончилось как обычно.

А после утра бабушка сразу начинала готовить обед, или шла в магазин — за квасом для окрошки.
По просьбе бабушки дядя начал резать помидоры для салата, и я попросила у него ножик, чтобы принять участие в незнакомом деле.
И вот за резьбой помидорины дядя и застал меня врасплох.
Пока я примеривалась к теплому красному боку томата, дядя успел сходить за фотоаппаратом и щелкнул меня, пыхтящую от усердия с развязавшимся бантом. Я помню это ощущение в тончайших подробностях. Солнце, греющее стол, тарелку с ультрамариновым узором, ножик — мне еще никогда не давали ножик в руки до этого.
Тихая музыка из парка, шторка на сквозняке. И дольки помидора.

Это была потом любимая фотография мамы. Она открывала альбом и восхищалась ею. Мама всегда восхищалась прекрасным до слез. Она плакала на концертах, на выставках.
Я подглядывала за ее лицом, в тот момент, когда она смотрела на эту фотографию, и видела, что она испытывает настоящее искреннее счастье. В эти минуты у меня сжималось сердце, и я была готова на все, ради мамы.
Я смотрела на нее и думала, какие мы разные. Как невозможно нам понять друг друга, как эту фотографию.
Она видела на фотографии девочку с развязавшимся бантом и усердием.

А я каждый раз вспоминала мое первое ощущение владения предметом, который изменяет мир. Ведь дольки помидора — это уже не помидор.

Таким образом, мое переживание стало для меня тройственным:
мое, дядино и мамино. Три разных, никак не связанных переживания.

Прошло много лет, но ощущение круглости мира, его объемности, которое я ощутила в тот момент, до сих пор является неким камертоном. Именно эта объемность эмоций дала мне ключ к пониманию многих вещей. Я как бы перестали быть только собой. Ведь часть моих эмоций принадлежала дяде и маме.

И по сей день я ловлю себя на мысли, что именно объемное наблюдение события может дать понимание его сути. Ведь никто не абсолютен. И когда я вспоминаю такие моменты, в моей памяти начинает играть «Манчестер и Ливерпуль».

И я понимаю, что мне никогда не понять людей, которые в детстве завтракали не блинами, а супом из крапивы или картофельной шелухой — военное детство, послевоенное детство.
И я даже не знаю, что бы мне такое сделать, чтобы они тоже могли обладать таким же счастьем, как и я. С дядей мы были гораздо ближе. Для нас уже было главным не Война, а Космос. Космос, музыка и желание изменить мир. Тогда как для поколения мамы главным было выжить.
Вот. Рассказ про одну минуту.
Сколько нужно, чтобы начать резать помидор, сходить за фотоаппаратом и сделать фотографию?

Leave a comment