Чурус Татьяна «Мои стихи, или Предстишья»

100 стихов

1.***

Мне бы русалкой раскосою,

простоволосою

Вплыть в твои стихи.

Безмолвною

Закачаться на чёрточках –

Строчках –

Волнах,

Просочиться в междустрочье –

Междуречье,

Мигнуть

И, лукавой, растечься

Многоточьем…

Молчи… Стихи…

Подчинить дыханье их,

Биенье их – и

Заструиться, зажурчать

И плескаться

Иль хороводы водить

В тихой заводи

Стихотворенья –

Заплачут плачем

Строчки из книг…

Тихо пальчиком коснуться –

Косы расплести рифм,

Спутать, сбить их с толку,

с пути,

Закрутить –

Женские, мужские –

И тотчас некие единства

иные

Закивают головками в ответ,

Сотворятся, пустятся в пляс,

Оборотясь

Чем-то третьим…

Лишь пальчиком коснуться…

Иль хвостом разбить

Оковы рифм…

Молчи… Стихи…

Хитрою

Полудевой-полурыбой,

Обнажённой и пьяной,

Ввергнуться в пучину –

Круговерть

Анжамбеманов –

Обманов –

Попробуй такую зарифмуй

Влажною дланью –

Вмиг потечёт по жилам

Длани-руки,

Скачущей хориямбом…

Молчи… Стихи… Стихли…

Лишенько-лихо…

Иного рыбака ищи,

Что лишь начал ишшо

Плести

Свои

Сети…

2. Картофелины

Запекали

Картофелины в золе.

Заикались было

О добре да зле.

Пламя-т запалили,

Что пламя-полымя,

Д’ пальцы толь опалили:

Племя полоумное!

Запылало,

Ой, запылало-о-о

Пламя,

Пламя, д’ полымя:

Мели малым-мало,

Полено-помело!

Уж пылало оно,

Д’ полыхало оно,

Д’ колыхалось оно,

Что волос на голове,

В колтун свивалось.

А после каплей какой,

Раскаплей алой,

Огненно-о-ой,

Расплескалось,

Д’ по земле,

Словно-о-о

В догонялки-салки

Без устали

Гонялось-игрывало.

Скакало

Каким скакуном-всадником,

Оскалясь.

Али

Лоскутом-заплатами,

Д’ по покрову-покрывалу

Распласталось

Эвон с ленцой…

Заплясало пламя,

Д’ на поленце,

Экие-какие выкидывало

Коленца-а-а!

Кланялось

В пояс!

Позолотою

По землице лезло-ползало,

Землицу-т чернолицу

Язычином лизало,

На клубни бульбы

Ползунком каким наползало…

Клубился дымок…

Кадило…

Ай да пламя!

Плясуном-трясуном заплясало!

Распустилось, дикое,

Простоволосое,

В пляс паяцем пустилось:

Вот где страсть!

Плясало

Простофилею-растрёпою —

Да само себе

Рукоплескало-хлопало:

Костёр

Руки-т к небу-простору

И простёр.

Запекали

Картофелины в золе.

Стряпню какую

Стряпали.

Запекать-то запекали,

Завтрикали-вечеряли,

Д’ на траве-мураве.

Времечко коротали.

Муру врали, сор собирали,

Д’ поленья подкладали.

Мели помело

Малым-мало.

Али

Слово молви…

Запекали.

Запекать-то, оно, запекали,

Да лопотали,

Языками-лопатами

Молотили-трепали,

Боталами работали.

Запекали.

Картофелины в золе.

Песнь запели-

Заспевали.

Завели бредни

О добре да зле.

Зевали,

Дожидали, покуда

Поспевала картофь.

Посыпохивали,

Носом клевали.

А после

Картофь-хлеб сольцой,

Что голову пеплом-золой,

Посыпали,

Хайло открывали: туда

И пихали,

Д’ хавали-жевали

Губищами вспухлыми.

Злопыхало-

Пыхтело пламя —

Потели,

Ин текло по телесам-по телу.

С пылу с жару

Картофелины жрали,

Уплетали-лопали,

Клубни-т выпуклы

Сольцой сдабривали.

В раж входили,

Морды кривили,

Пламя дрожало-

Фыркало.

Да куплеты, плутовки,

Заспевали плутоваты,

Куролесили,

Зело куражные,

Ишь, крали!

Клубился кум-дымок,

Облака обволакивал

Что пелёнкой, д’ пеленой.

Бульба-а-а,

Белый хлеб

Да чёрный.

Речи вели учёные

Про яблуки мочёные:

Выкаблучивались, чумички,

Мученицами.

Плакали:

Толь на пламя каплями

Капали.

Платками-фартуками

Роток утирали.

Косточки

Перемывали-мыли,

На костерок-пламя пялились.

Костерили, стервы, почём свет.

А которой картофь в роток —

Да что востёр зубок —

Ровно крот в норку —

Юрк!

Ка-а-артофь в земле,

Что-о-о крот в норе.

Перкрестилась сестрица,

Да отправила картофь в роток,

Полон острых зубцов,

Что в полон-острог,

Да на срок,

Да горсткой сольцы

Угостилась.

А та, которая особая,

Кроткая-т,

Скосила око

На костерок:

Высматривала что

Промеж строк.

Всё-то ей просто

Проступало-представлялось:

Проще простого,

Просто,

Ровно картофь…

То зябко было,

То зыбко плыло,

По хляби небесной…

Базлали бабы

Злобно.

Исподлобья

Следила за дальней далью,

За близкой,

За облака заглядом

Заглядывала:

Баклуши била.

Клубни бульбы

Обуглились.

Губы набухли

Алые.

Угли потухли.

Попритихли.

Картофелину скребли-чистили,

Что листочек какой,

Какой свиточек,

Да от каракуль.

Сыскивали нешто

Суть-истину?

Ишь ты, лукавые,

Ишь, оракулы!

Очистили картофь —

Осталась,

Что отрок без порток!

Тело-т белое

Оголяли-и-и,

Мундир

Сымали-сдирали-и-и,

Премудрые!

Д’ не дремали!

Отделяли

Белое

От чёрного.

Речи вели

Учёные.

Язычинами трепали.

Боталами работали.

Байки травили

Ночь напролёт…

И ведать-знать не ведали,

Что творили,

Полоротые…

3. Прозерпина

Как Прозерпина

К супругу Плутону постылому

На смерть,

На позор, в пустоту,

Тропою непроторенною

Я спустилась в метро, степенная,

По ступеням – по лестнице

Подземное.

Пылая

От презрения, от исступления,

Безропотно

Потупилась ниц в сумятице,

Точно преступница,

Точно страница скомканная-спутанная, запятнанная,

Замерла.

Полутонами,

Усталое, время мерцало,

Алым

Отливало цветом.

То плелось,

То вдруг вприсядку

В пляс пускалось

Плутовато —

Металось по стене,

Стенало-тикало:

Нешто времени престало

Этак-то ногою дрыгать?..

Ниткою

Красною

Призрачный

Ткался-сплетался

Узор — путанка беспутная.

Прищурясь,

Пристально

Смотрела-уставилась,

Вперилась взором измученным

В тень на стене,

В напластования времени:

Ишь, распласталось каким палимпсестом,

Точно петел на насесте —

Опалить пламенем да съесть…

Да косточки на полотно, шпалами…

Померещилось?..

Пещера

Платона всплыла —

Припомнилась мне.

О, помоги, Мнемозина…

Зима…

Мимо

Поезда ползли запоздалые,

Двуликие янусы,

И в ус не дули.

Скитальцы

В бездну Стикса быстрого

Струями

Стекались, точно строфы к стиху,

Нос к носу —

В кольца свивались,

Профиль к профилю —

Сливались,

К Коциту-концу

Неслись,

К темной Лете смутной

Слетались.

Монету

Медную

Демону сунула в пасть,

Чтобы попасть

На тот свет запретный,

Уснуть,

Пропасть.

Но два костыля оскалились:

Словно два весла,

Словно

Тиски,

Охраняли ладью

Харона

Тоскливого,

Сына

Владения за девятью

Поясами-печатями

Хроноса печального,

Что имена меняет,

Точно

Перчатки,

Точно часы-минуты…

Я припоминала…

Какова лепта?

Какова плата за неведенье?

За беспамятство?

За забвенье летейское?

Ответь!

Ветвь моя золотая?

Я сама спустилась

Нынче ночью

Под землю, в пропасть,

В метро…

Дева на смерть, дочь своей матери —

На растерзание…

Не прозреть Прозерпине…

Призраки прыгают по стене…

Время…

Наливалось-спело семенем сладким,

Зерном граната…

Наскальное,

Клыкастое,

Скалилось…

Словно в калейдоскопе

Осколки стекла?..

Или

Осколки

Расколотого

Зеркала-льда?..

Не прозреть Прозерпине…

О, забвенья летейского

Бремя-ярмо…

Мерзлота…

Время-времечко…

Идет себе, беспечное,

Оставляя

Отпечатки кровавые

На стеночке…

Точно

Отпечатки

Идеи,

Да идеи-т вечной?..

Веки-оковы…

Веки-ветки…

Глаза золотые закрыла…

Соком граната

Стекало зелье-времечко,

Знай себе, капало…

Языком пламени

Уста мои лизало…

В рот то попадало —

То не попадало…

Плод запретный…

Красными токами-потоками

По водовороту жил

Бежало…

Не тужило…

Глазком подмигивало-кивало,

Выстукивало

Палочками звонкими,

Да по барабанным по перепонкам

Ритм…

Я припоминала…

И мнилось мне:

Мол, время,

Да каким красным драконом,

Крадется

По стене,

Хвостатое,

В грот свой неспешно…

Иль пишется неслышно

Красным грифелем

Словно

Иероглиф?..

Времечка стрелочка

Яблочком

По рельсам катится,

Что по тарелочке…

Восьмерочкой вечности,

Точно змеюка-подлючница,

Извивается…

Вот, стало, повстречались

Случаем случайно,

Миг улучив,

Зов уловив,

Устами-устьями,

Да на погибель…

Залюбовалась, мол,

Зельем близости

Глаз зеленых,

Зеленых, да ласковых,

Как в сказке.

Заболела,

Забылась, запропала…

В пропасть, дескать, упала…

Не прозреть Прозерпине…

Отчалил, лепечет,

В даль —

С плеч долой…

Легче…

Печальная, плачу,

Слез ливни лью-проливаю

Соленые на земь-землю.

Ладьею правлю —

Ладони в кровь…

Озябла…

И горестно, и грустно…

Апрель прилетит ли,

Согреет ли

Солнцем?..

Долго ль грести-то,

И к какому брегу гребу,

Горстями заглатывая

Граната зерна?..

Вот, мол, две большущие,

Две глупые рыбы огромные,

Да и выплыли

Из мрака,

Из глубины веков,

В восьмерку

Сцепились губами…

Поцеловались, мол…

Да на бумаге…

И распались…

И разбрелись…

По водам —

По океянам, окаянные,

Неприкаянно…

Пузырями,

Кругами ли ада…

Не прозреть Прозерпине…

Канули в Лету…

Скитальцы…

Заплутали…

Вот и поверь:

Круговерченье

Времени

Во чреве

Кита…

Тик-так…

Так — да не так: я пыталась столбцами писать, но мысль упиралась, перу не давалась: распускалась-расплеталась-растекалась — сызнова возобладало стихийное русалочье женское начало…

Спозараночку то сталось: ноченька толь в пропасть-пропастину сиганула-прыгнула, да залегла в логово до поры до времечка, точно Прозерпина, сгинула. Спозараночку пеночка, девица пытливая свет с темью спутала, ко супругу что Плутону постылому, нелюдимому, да на смерть – на позор, в сумятицу, в столпотворение, в пустоту, да по ступеням-ступенечкам, степенная, чеканная, да спустилась в метро подземельное тропочкой проторенною, пылая от презрения, да от исступления, а потная, а безропотная, да ниц потупилась, что какая преступница, беспутница самая низменная, да замерла.

Прозерпина ты, зело капризная: озеро ей не озеро, не зеркальное, роза ей не роза, не красная, зоря ей не зорюшка, не ясная, амброзь ей не амброзия, не скусная-сладкая.

Терем свой высокий покинула Прозерпинушка — то недосмотрела матерь ты матушка, матушка-то, да сыра земля, да Деметрушка нерадивая! — да на смертушку на самую и спровадила, снарядила невестушку: чуть свет в метро спустилась-пустилася. Медом ей там медовенным, каким ровно сочивом понамазали!

Монету сунула в темную пасть. Монету-обол — да оболтусу, да балаболу, в пасть, дабы лишнего лиха не болтал. Обол — дабы на тот свет попасть. Прямо в пасть — вот напасть: на тот свет попасть, спуститься вниз по лестнице, пролезть, без мыла, без лести… Не базлать, ни словес не плесть… Экая-какая болезная болесть…

Поразилась Прозерпина-Прозерпинушка. Времечко-т, поверишь ли, не мешкало — пир пировало красным вином, д’ на стеночке. Точно пестрая тряпица красная, трепалося, да что порастрепано, да что пространствием представлялося.

Поразилась-забылась Прозерпинушка-кумушка, запинается: ушки на макушке! Присела б на пенек, д’ пожевала б пирожок-хлебушко, д’ на зубок.

Ах ты Прозерпина ты непрозорливая: прозевала счастие — рот раззявила спозараночку!

Поразилась ты, красна девушка, розовая зорюшка, да красою глаз зеленых, цветами раскрывшихся…

А и то: на глубине глаз зеленых залегли залежи — зеленые сокровища.

То любовь глубокая залегла каким кладом на дно морских зеленых глаз илистых, кораблем затонувшим, потерпевшим крушение: шутка ли, прибаутка ли?..

Позабылась пустоголовенная — роток раззявила: и мать ей теперь не родимая мудрая матушка, да не Деметрушка: медоточивом каким, сочивом сладостным струилось глаз тех зелье-золото…

Опростоволосилась — ан обернулась поэзия прозою: поскакала, озорунья, узорами, без цезуры тебе, без паузы, что пузырь пузырится.

Разверзлась пропастина — Прозерпину проглотом проглотила…

Тик-так… Катится-катится времечко, да яблочком, да по тарелочке…

4. Понапрасну

Понапрасну, понапраслинно

Простыня-простынушка, д’ белая

Пузырилась парусом-папирусом:

Пузо, ишь, выпростала.

Понапрасну, понапраслинно

Постелю-перин’шку-подушку пуховенну

Лебед’шка-деушка красная,

Уж что прелестница,

Постелила пером-лепестком, пышнокрылатая.

Пустошь пустопорожняя.

Пала-пала крепость персика спелого

Прямо в лапы погубителю губастому-лопастому.

Прожо-о-орливому.

Прокусил кож’цу нежную, понатешился.

Чтоб тебе перекосило-перекукожило,

Пупырышек.

Папирос’чку посасывал.

Соком-персиком попрыскивал,

Опосля

Сплюнул косточку, д’ в горсточку,

Точно гнил зубок,

Д’ за околицу.

Аль хожу ли я что хаживаю,

Адли сиднем сижу что сиживаю —

Промежду тем суженого гляжу-обряживаю,

Пестрым слогом

Прелестника шибкого присушиваю-прикураживаю,

На вещь свищу-не спущу-посвистываю.

На сюжетец что, на стишок-брешок:

Наберешь и шуршишь-перлистываешь.

Уж и хожено-т что пер’хожено,

Жанихов-стихов пер’множено.

Ай никому-т ни женка, ни книжка-т не нуж’на.

5. Исаак

Иса-а-а-а-а-а-ак…Мне пятнадцать… Как горстка песка-а-а просятся-просеиваются, крадутся скрозь пальцы-персты года…

Мои пятнадцать лет как пятно на платьице: из толпы кой-то патлатый пялится. Осколком камешка целит в пупок, да все между строк.

Мои пятнадцать лет как ахиллесова пята: замешкаешься, оступишься — не отмоешься никогда.

Вода как удав блестит-поблескивает, кивает-лоснится на солнышке, спинкой блестящей… Как удав на песке водица — тянется, тонкая, вдаль… Плескотня…

Пустилась по волнам голова с летящими волосами — черными парусами.

О, Иса-а-а-а-а-ак! Чей-то оклик… Иса-а-а-а-а-ак! В моих висках стук, эха звук… Как клинок во песок… Исаа-а-а-а-ак… скок…

Какая-то старая тетка вязнет в песках, спотыкается.

Иса-а-а-а-а-ак! Как сказка, имя твое! Выскакивает слог как рысак! Как полозья салазок скользит по моим устам, как по нотному стану!

Я глажу глазами длинноты волос твоих тонких, ласкаю их взглядом — плывут, ленивые, по глади воды. Иса-а-а-а-а-ак! Твои мускулы комкают волны реки.

Иса-а-а-а-а-ак! Ты так далеко: черная точка, точно мячик, маячит-прыгает в реке.

Иса-а-а-а-а-а-ак! Скрывает лик твой солнечный блик.

Старая тетка у воды: размахивает руками, кромка длинного платья мокрая…

Исаак! Имя твое как песок в глазок…

О Исаак, как яблоко, любовь упала твоя мне на голову, да по лбу стук! Как яблоко спелое, полнокровное, лопнуло: трещинка на кожице, сок…

Стекает вода по лодыжкам твоим в песок…

И на глади-воде не то бородавки вскочили, не то точки-птички. Незаметно вылезла из волос земли, влагою-росою, словно языком, вылизанная, голова лиственная.

Но губы твои, Исаак, очи…

Ловкие, колкие словеса-иголки глаголом-колом вгоняешь в мои глоссолалии, гнойные гланды воспаленные.

Ты глупая девочка! Ты красивыми словами играешь … А я старик, я жизнь прожил…

Но соки мои как молодое вино… Исаак… И нет ничего красивее слов. Когда я слышу «Молдавия»… Я не бывала в Молдавии, но слышу шелест листвы. Слышу ручьи текущие вин… Я тоскую по красоте полнозвука-истока. Я тку паутины словес, как ткет паук-пиит, как кистью артист к холсту прикасается… Я не бывала в Молдавии — но слышу молодые виноградины, слышу давно-давно, как льется молдавское вино. Давили виноградины молодые молдаванки ногами — вино молодое медленно текло красной кровью горячей, медоточивом, по ногам, ручьями красными и белыми текло — и млели молдаванки…

Исаак… Стихла в ласках твоих, словно листок в стихах: вся в красных строках…

Соленый поцелуй застыл кристаллом на моих устах… И словно пламень уплывал от меня пловец в мутную даль, неся свою пеннобелую голову по волнам… И раскрылись словес моих паруса…

Я завязла в песках… Кромка красного платья мокрая…

Зазмеилась-засмеялась зима склизкая, скалозубит пасть, облизывается всласть. И под настом-коркой чей-то голосок тонкий гнусавит-застывает. И рыжелицые от слезок оборванцы листья, глазницы лисьи, из сугроба-норки грустенеют.

Исаак, я встаю на крик стишат ночами тишайшими, когда они на бумагу просятся тончайшую, пеленаю их нелепицами смыслов путаными, стопы их пестую, а луна меж тем гекатится по небу…

И не скрижаль пишу-выжимаю — книжку расхристанну: кинжалом-жалом взрежут-разжалуют.

И в строчках не страсть — старость стучит тросточкой. И плачу, точно преступница, потупив лик ниц: мнится мне, безумице, точно оставляю печать на листке-странице, странице-плащанице.

А вилы-ресницы грозно слезы на пороге глазниц задержали, точно мечи, те, что у врат преграждали путь-поточище слез.

Годки опадают, будто ягодки, будто яблоки молдавские, и в пропасть, в ямину катятся, не ямбами, а дактилями. Бьются больно лбами…

Теперь, когда мои горе-года пестрят, рассыпаются горстями песка, летят лепестками мака, я силюсь вспомнить звук имени: Иса-а-ак!

Имя твое как песок, просыпавшийся скрозь персты.

Я одна, горе-года, словно с горы вода, срываются безвозвратно огромным потоком в пропасть, громко долбя головой о дно, не оставляя следа.

Когда красота окрысится, оскалит пасть волком и шасть: скроется в норку…

Когда постель денно и ночно пуста, точно слепая яичная скорлупа… от выеденного яйца.

Я просыпаюсь в постели песком.

Мимо меня проскакали на комонях-рысаках — не на клячах, два аксакала с Востока ли, на Восток ли, неся на плечах печеные хлебы, посыпанные крупной солью. Прошествовали мимо меня два старика-мудреца, свои большущие непокрытые хлебы печеные на плечах, точно палачи, неся, солью крупной посыпаны. И не взыграла кровь в их жилах: мимо прошли.

Мне скоро сорок, Исаак, то красный срок сукровный на хвосте несут сороки: нешто скроешься!

И красота отсверкала-отыскрилась красками броскими, что призрак промежду строк бескорыстных кривит роток, окрысилась, исковерканная коростами!

Я пускаю крик в пустоту… Иса-а-а-а-ак… Крик иссяк… В глотке пересыхает… Песок хрустит на зубах…

6. Мостки

Голубенными глыбями,

Глубинами глубинными,

Д’ в-е-е-едывала.

Глазными яблоками наливными белыми,

Перекатывалась, что по тарелочке,

Зеницами-синицами блукала-бегала,

Стра-а-анствовала

По небосклону да по водице-сестрице океянской —

Двум страницам-пространствиям

Д’ Книги голубиной,

Что откель-то,

Толь в щель из кой-то кельи,

Д’ выпала, д разлеглась розлежнем,

Развалилась увальнем, руки раскинула,

Не малая, не великая:

Оком не окинешь,

Не вникнешь, не пришатнешься.

Губушками вздыхала-заглахтывала,

Губкою впитывала

Благо-влагу.

На дне глаз, д’на до-о-онышке,

Адли что в корне, д’ в ко-о-орешке,

Залегали залежем, облогами,

Запечатлевались, перплетались,

Открывалися те смыслы смысловатые самые,

Черпала-зачинала оттель свои пророченья,

Причитывала-песнячила

Про первуначала света беловольного.

Сказки красные складала-сказывала,

Глаголовала-колтала.

Глупела реченька,

Бурчуном бурчала

В ушах недоверчивых.

Люди-т добрые не зевали: судили-рядили,

Бредом дар оборачивали,

Сунбуром бурным бранивали.

Бусурманили.

Золотые словеса

Текли по усам, д’ по ослиным ушам.

Вишь, в бородищи свищут,

Вещуньей-кликушей кличут,

Баклушницей, да ахлушею,

Да кукушею-раскукушею бескублою.

Губищами щебетали-баяли,

Баглайкою ишшо лише хаяли.

Насмехались насмешками,

Камешком меж тем побивали-калекали.

Калышками, белоликую.

Дурищею-прощелыжкою дражнивали, бадяжкою,

Бродяжкою каликою.

Растолкуй поди, толмач, ту балмочь-бестолочь,

Бакулы ти богохульные.

Тот молчуном отмаливачал:

Умом-разумом не сосметити.

Нит’ чку-кончик не сыскати

В тем клубышке,

Не размотать до коклюш’ чки, до точечки,

Колико шибко великонек.

Кудрявишна синеокая

Кликала-куликала,

Ровно что голубала-алкала, болезная,

Алчбою ненасытною.

В ненастьице лопотала,

Нелепица,

Плелась паломницей,

Лапотница,

По лывам лындала-топала,

Не по суху,

Сослепу,

Без палицы, без клюки, без посоха,

Колымага ты, клячица.

Оглом-гулом оглумливали,

Облыгом облыгивали.

Базлом багульным оголдили,

Оголтни оголчелые,

Бесчулые, булгачливые.

Спохватили, сгубили —

Сгинула.

В могилу ли, колелая?

В синь ли окунулась-канула?

Оттель ли опять, д’ выпала

Адли какою капелью чернильною?

Аль каменьем кинулась,

Прилетела крылатая на земь алатырным?..

***

Албаста быстрая, шутовка шустрая,

Струишься, рустом руслишься,

Блестишь чешуйкой-золотом,

Балуешь, баландаешься-шатаешься,

Балахрыстишь-рыскаешь,

Нехристь хвостатая.

В камышло замыслишь — заманиваешь

Вьюношей-оммёнышей.

Лопаста-плутовка!

Блукаешь-плаваешь

В речушке журчащей, прыткая,

Адли лыбедь-лыбедушка бледая,

Опушиста, от стаищи отставшая,

Бедовенная.

Ручищею-лапою

В полон, в алапу полонишь, нашёптываешь.

Аль плачешь-плаваешь звуками-волнами

Беспощадными,

Волнуешь душеньку?

Кликами-клинками-воплями

Улисса свово алчешь-кличешь

Бесчулого,

Ин на небе балчится.

Вишь, любвишка-т не бавушка,

Любжа ишшо глубже самого глыбокого.

Пела-плакала жалобчиво,

Плыла, пасть оскалила,

Плескалася-балахталась, лохматая,

Косматая,

Хвостом за лопасти, за весла,

Что вонзались саблями в гладь-плоть волны,

Цеплялася,

Обессилела, ослаблая,

Об Улиссе своем, адли о блудливом сыне,

Убивалася.

В глаза заглядом раскосым русавкиным

Заглядывала морским странникам,

Что под парусом,—

Те столбами столбенели каменными,

Стуканами-идолами застывали

Бестолковенными.

Не заглядывай, дева, не мыкайся.

Хорош ликом, да душа пришита лыком.

Залепило восейко ухо-ушенько,

Воском сковано.

Не слышит он, берегуша, твое лишенько,

Шелками легошенькими

Щекочущее шейку-выюшку, ушки-щёченьки.

Не сулит тебе судьба посулами —

Промусол уросит.

Улыбнулась албаста зубастая

По-русальему,

Окунулась всею варею в вырей свой,

Возвернулась восвояси, проворная.

Ин аневою небо занавесилось,

Ровно невеста невинная понявою:

Застыдалося али что гневается?

Облизнулся Улисс, осклабился — и ускользнул

Лешак прощелыжником,

Склизнем скользнул, мышью шмыгнул

В пасть-прощель

Промежду Скиллою д’ Харибдою.

Той, харе рябой,

Скулу-челюсть перкосило-свело:

Язычино-брехло и прикусила.

Было мареву на море,

Завременило.

К розным временьям, ко мирам-морям

Не примеришь мерку одинакую.

Толь летасы бесследно не канули:

Любовь лобастина

Басловку каку-никаку,

А вымостила-вымыслила.

Аландысь аль летось

Листом стали по-над пропастиною,

Куды кожицу свою шелковисту

Шутовка-русавка скинула,

Папирусом-парусом пустилися,

Узорами-письменами изузорены…

***

Было-бывывало времечко,

Да сплывом сплыло куды, плынуло?

Адли кудью-кудесью понапрокудил кто,

Акудником каким д’ накуролесил?

Силы-нечисти неключимые?..

Ныньма нема: немь-ныть одна,

Безвремье кромешное, ноево-марево,

Д’ промеж враками-вараксами,

Д’ романами бармольными.

Пустошь-тишь тошная настороже опусьев,

Что пастушкой, пасет на пастбище сынков-выпасков.

Побирушею нешто кромушничать?

Пустышить порожмя?

Испросом испрашивать, кокотать кокотушею…

Аркушем каким, да сыскивать кокиша-костыша прикоснутия?

Бел листом стлаться, ласки алкать,

Пред пером-перушком на дыбь ставать?

Клянчить, чтоб глянчили личье?

Лисовали, д’ лицевали, что поцелуями целовали?

Вывесть бы лист на лицо, на водицу чистую…

И на что те балясины?

На что точить лясы, строчками строчить?

А стихи — эт мостки, тонки вьющи волоски,

Д’ над трясиною-пропастиною.

Смыслами прорастут-пропечатаются, пророчьями,

Аль сорвутся в пучь-пучину кипучую-клокочущу.

Строчицу из речистого поточища-полчища мыслей

И вытащи-выпростай во сроки сручные уреченные.

Роману-т временье безмерное,—

Стишку-потешке чуточка-минуточка.

А толь та минуточка

Мосточком-волосочком перекинется спасительным,

Да по-над пропастиною, что промеж теми романами

Распростерлась-разверзлася.

Нешто выстережешь стишищи?

Нешто стишищи сыщешь в тиши?

Из гула голубком-шептунком выпорхнут.

Гуль-гуль-гули!

А и было безроманье безмерное…невозделанное…

Ад вод лился зельем-лозами,

Пенился-закипал струями напевными.

Тут стих врасплох и застиг.

Нашел стих, покрывищем каким сокрыл

Истый лик:

Тот за чернильными пятнами и поутаился-поупрятался:

Стыдается — чернильными пятнищами покрывается,

Что девка белоликая, поцелуями.

Д’ он и сам лист фиговый:

В книжице кукишем кажется, смоквится.

Окунай-макай перо-стиль в черниль милую, как в купель.

Окунай — и раба по капле выдавливай.

Пущай застывают столбцами лотовыми.

Культура — роскошистая шкура:

Изукрашена-т, изузорена,

Д’ наброшена на брюшину-пропастину грешную,

Адли листочек смоквишный, скомканый.

Ад бездный — а по-над ним

Кожица ишь, раскукожилась!

Культура! У ей губа не дура:

К ей с турусами, да с баландрясами.

Ликует культура, белоликая, белотелая, белолистая,

Коль ласкают ей письменами, ласками-кляксами,

Коли нетути лакун, окон-омутов!

Окунай перо в купель, покулева пакибытие

Кипой кип не вскинется, кипельно…

7. Евпато… пато… пато… патория

Помню, лет пять мне или шесть… И я

На качелях! Летаю туда-сюда,

Голову запрокинув… А небо, оно

Так высоко, так далеко – не дотянешься, облака

Словно пенки на молоке… Когда

Я болею, мама поит меня молоком

Горячим с медом… «Подуй, не то

Обожжешься…» И я

Дую, дую – и белая

Волна рисует усики

Над верхней губою…

Белобрысый, конопатый

Мальчуган раскачивает

Качели все сильнее, сильнее. И робко

Поглядывает на меня, пряча

Глаза под козырек кепки.

А раскраснелся-то… А я взлетаю,

Взлетаю туда-сюда, и солнце

Лучиком-кистью узоры

Чертит на моем лице…

Кудрявые волосы, ямочки

На щеках, и белое легкое платьице

Трепещет, словно

Крылья бабочки, – и время

Так медленно, так тягуче, вот словно

Мед, тянется… долго

Ждать, когда повзрослею, когда

Стану как мама…

Мама… Я улыбнулась… Мальчугана

След простыл… трусишка… И лучик

Высветил белые усики

На моем лице… «Мы едем

В Евпато-о-орию…» –

«Евпато… пато… Куда-а-а?»

И голос мой сорвался… И мама,

Такая молодая, такая… словно

Наливное крымское

Яблочко – и слово чудное:

Евпато… пато… патория…

И есть ли она?.. И мальчуган

Выглянул белобрысый

Из-за забора и, заметив мой взгляд,

Пятками засверкал… Мы уезжаем!

«А какая она, Евпато… пато… патория?»

И чемоданы стояли, удивленно

Разинув пасти: и им не терпелось узнать,

Какая она… «Какая?..» И мама

Смотрела вдаль, улыбалась…

Всю ночь я шептала Евпато… пато…

Пато… И что-то

Перед глазами мелькало: ветер,

Мамино белое платье,

Черные волосы. И вдруг

Брызги моря мне на лицо упали…

«Спи!» И мама окно затворяла:

Дождь… И одеялом меня

Укрывала с головой… Евпато… пато… пато…

Колеса стучали. И за окном

Провода тянулись, опережая

Поезд скорый… Торговки

На станциях крымские яблочки

Продавали: тают во рту! И дух

Замирает… Граждане пассажиры,

Наш поезд приближается…

И я окунулась в теплый южный

Воздух: он лег мне на плечи, словно

Легкая шаль из шелка. Ноздри

Щекотал аромат черешни:

Мы несли ее прямо в ладошках

Под струи фонтана, ели, хватая

Губами за хвостик,

А она дразнила своими

Розовыми бочками… Босые

Ноги обжигало – и мамино

Длинное платье змейкой ползло

По песку… Евпато…

А море… Оно такое… море…

Пато… пато… патория… Какой-то

Мальчик схватил меня за руку. «Бежим!

Ты умеешь качаться на волнах, как

Звездочка?» Долговязый, коленки

Торчат… И глаза словно…

Черешни… Я вздохнула. А мама

Махнула: бегите, я рядом… Я опустила

Лицо в воду… И заглянула туда, на дно:

Там так тихо, спокойно… и что-то

Мелькает… И мы распластались – две

Звезды, рука в руке… И вода

Нас держала, баюкала, словно в колыбели…

Он стоял по пояс в воде, покрытый

Гусиной пупырчатой кожей, и смотрел на меня

Черешневыми глазами – и я

Прикрыла свою детскую грудь руками…

Ев… пато… пато… пато… патория… А мама

Улыбалась: платье ползло по песку

Змейкой, волосы собраны в шишечку шпилькой, будто

В витую ракушку: я точно такую видала

На дне моря… Патория… И вдруг

Налетел ветер. Мама, как белая птица, заметалась

По берегу. «Скорее!» Ев… пато… пато… пато…

И в воду вошла, и платье намокло белое…

И мальчик долговязый стыдливо смотрел на мои

Детские грудки: две черешни… И ветер, ветер

Играл колечками моих волос – распрямлялись… Налетел на витую ракушку – и шпилька

Пикировала в песок,

И мамины локоны, вот словно

Стая птиц черных срывается вдруг

С дерева, устремились ветру вслед,

Туда, за горизонт, где начиналась

Ев… пато… пато… патория…

Я уткнулась глазами в песок. Белое полотенце

Свисало кистями с моих тонких рук.. «Завтра…

Ты придешь завтра?» Ветер стих… И мальчик

Оглянулся в который раз на нас

С мамой, махнул на прощанье… И побежал…

Долговязый, коленки торчат… и глаза

Черешни… «Завтра… Завтра… Ев… пато… пато…»

Я заболела… Палата… Постель… Капля краски

Засохла на двери, словно

Человечек… долговязый, коленки торчат… и глаза…

Такие глаза… А другая – будто витая ракушка

И шпилька… И я изучала причудливые узоры…

И мои потрескавшиеся, словно

Земля от зноя, губы

Твердили чудное слово:

Ев… пато… пато… патория… И я…

Руки вскидывала, будто

Это были крылья чайки.

Да разве я видала чайку на море –

В книжке, на картинке…

И я летела, и все твердила:

Ев… пато… пато… пато… пато… пато…

И глаза-черешни выглядывали откуда-то со дна

Моря… И пот струился водопадом по моим

Торчащим ребрам. Потом

Мама приходила, касалась

Лица своими черными

Волосами, густыми,

Словно кистями по холсту

Малевала – я замирала от счастья…

Она меня целовала. «Как там

Ев… пато… пато… пато… патория без меня?» –

«Все так же: стоит… и без тебя,

И с тобой, и тысячу лет назад

Стояла, и будет тысячу лет спустя

Стоять… И другая девочка

С кудрявыми волосами будет

Бродить по берегу и камни

Собирать…» – «Такая, как я?»

А про мальчика не спросила…

«Такая – и другая… Спи…»

И мама тихо-тихо,

Одними губами напевала

Колыбельную: она ее тут же,

В белой палате, сочиняла… и я

Проваливалась в пучину моря-сна, падала

На самое дно – и мягкая волна

Несла меня на руках, укачивала…

А я как звездочка распласталась, а рядом

Звездочка, с черешневыми глазами… Баю-бай…

А девочка, та, другая,

С кудрявыми волосами, бродила

По берегу – песок хрустел в башмаках –

И витые ракушки собирала, кидала

В воду – рябь по воде бежала, а я

Ловила их на дне морском сна…

И мальчик бежал за нею, хватал

Ее за руку… Долговязый, коленки торчат…

И время почти беззвучно

Лопотало: Ев… пато… пато… патория…

Потрескавшимися губами…

И вот она бредет, девочка кудрявая,

По берегу… и белое платье ползет

Змейкой… И мальчик долговязый стыдливо

Глядит на детские грудки-черешни…

И шпилька вонзилась в песок…

И мама живая…

Ев… пато… пато… пато… патория…

8. Стихи под ногами

Вот так вот выйдешь

Налегке

В осень,

А стихи валяются просто так,

Под ногами,

Словно

Палые листья,

Вырванные из книг.

А ты шуршишь, вышагивая важно,

Сухими

Залежами бумажными,

Носком ботинка

Листаешь их

В так-так-такт

Дыханью ветра.

И прицепится же настырный, рыжий:

Выгуливай его

На каблуке,

А потом домой тащи в трамвае,

Чтобы он разлегся

Словно пес, на половике.

У порога.

А ночью встанешь, спросонья глаз

Едва продрав,

И к порогу шагнешь,

А там

Что-то скукожилось,

Каждой прожилкой своей

Дрожа, от сквозняка.

И мимо пройдешь…

Leave a comment