Вадим Ольшевский «Приемные часы. Мелкий случай из личной жизни»

Ольшевский Вадим

— Вадим! – позвонил мне один мой знакомый друг. – Вадим! А давай я к тебе сейчас в гости приду?
— Давай! – обрадовался я. – Давай! А то ж давно не виделись!
— Только вот, — добавил я с сомнением. – Давай, может, не сегодня? А то у меня же сейчас бардак. Я тут последние 2 недели заявку на грант писал по 24 часа в сутки, так прежде чем гостей пускать надо прибраться немного. Посуду вымыть хотя бы.
— На посуду плюнь, — говорит друг. – Немытая посуда характеризует тебя с самой хорошей стороны.
— По-моему все же с плохой, — не поверил я. – Почему с хорошей?
— Вот я сейчас сижу в жюри нацбеста, — отвечает друг. – Мы даем премию Гальчинскому. Замечательный писатель, а личность преотвратная. Как зайдешь к нему домой, всегда чистота и порядок. Ты встанешь со стула, а он сразу лайсолом за тобой побрызгает дезинфицирующим, и одноразовой салфеткой протрет.
— Это закон, — продолжал друг. – Все зацикленные на порядке всегда и в дружбе с тобой тоже так, жесткие. Дезинфицируют твои с ними отношения. С такими всегда сложно.
— Я вчера разговаривал с Джеймсом Вудом, — продолжал друг. – Они сейчас Мэн Букеровскую премию обсуждают, он в жюри. Некому давать, представляешь? Все пишут какую-то ерунду, уже много лет. Придется дать Найдженелу Капуру. Писателишка слабенький, конечно, но хотя бы человек хороший. Я его хорошо знаю. Зайдешь к нему, бывало, а дома – такая грязь! А он посреди своего беспорядка стоит и тебе улыбается.
— Это закон, — продолжал друг. – Все ленивые грязнули и в дружбе с тобой тоже так. Принимают тебя, внимают тебе. Такому как ты есть. С ними легко.
— Мне об этом еще Бродский говорил, — не умолкал друг. – В Венеции. Мы с ним гуляли по кривым улочкам Венеции, я ему там все показывал. Бродский удивлялся.
– Как, откуда вы столько о Венеции Знаете? Поразительно!
— Сейчас по-русски хорошо пишут только три человека, — говорил друг. – Я, Вирджиния Крещатик, и Сильвестр Трейдерджоев. Только три человека! У которых и тексты и личность, которая сквозь них просвечивает, на уровне. И что характерно? Все трое – грязнули! Понимаешь закономерность?
— Я к тебе еду! – заключил друг. – Буду через час!

2018

 

ПРИЕМНЫЕ ЧАСЫ. МЕЛКИЙ СЛУЧАЙ ИЗ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ
2 June 2015 at 15:21
-1-
Лет 20 назад я стоял в курилке нашего института математики молдавской Академии Наук, и, прислонившись спиной к стене, курил сигарету Дойна. Кроме меня, там курили еще человек 10, и разговор наш шел на главную, чуть ли не единственную в те годы, тему.

— Я в Австралию жду разрешения, — сообщил курящим Изя Чайковский из отдела абстрактной алгебры, — говорят, что в Австралии к нам, молдаванам, хорошо относятся.

— А мы в Канаду едем, — продолжил геометр Богдан Стародубцев, — там в Монреале климат, говорят, ближе к нашему. И язык похож.

— Вадим, а ты куда собираешься? – спросил меня, глубоко затянувшись, Петя Лорченков из отдела дифференциальных уравнений. Петя, как и я, недавно защитился, и я очень его уважал за веселый нрав и за умение мгновенно во всем досконально разобраться.

— Об Америке думаю, — сообщил я ему. — Мне уже даже и анкеты для американского посольства достали. Ион Ионович достал, начальник нашего отдела кадров. У него в отделе есть ксерокс. И поэтому у него анкеты дешевые, по 50 рублей всего. Самые дешевые анкеты в городе! Ион Ионович говорит, что лучше всего в Америку ехать. Это страна, где перед тобой открываются неограниченные возможности!

— Не знаю, не знаю, — ответил Петя, – не факт. Я вот, наверное, все же в Израиль махну! На историческую родину. Ведь дома, как говорится, и стены помогают.

— Вадим! – заглянула в курилку Маша Пламедялэ, секретарша директора, — Вадим, вы здесь? Зайдите к Александру Семеновичу, он вас везде ищет.

Александр Семенович Маркус был моим научным руководителем, и я, затушив сигарету, поспешил к нему в кабинет.

-2-
— Вадим! – сказал мне Александр Семенович. — Значит так! Вопрос решен. Вы едете в Израиль.

— Почему в Израиль? – удивился я, — я же вроде в Америку собирался.

— Я поговорил с Гохбергом из Тель-Авивского университета, — объяснил Александр Семенович. — Он вам предлагает позицию постдокторанта на 3 года. Без преподавания, только научная работа. Гохберг прочитал вашу статью, ту, в которой вы доказали его гипотезу из красной книжки об инвариантных подпространствах. И он хочет с вами работать. Так что Израиль без вариантов.

-3-
На следующий же день мы с Лорченковым подали документы на выезд в государство Израиль. Очереди в наше кишиневское отделение OВИРа были огромными, стоять в них приходилось по нескольку недель. Очередники разбивались на тысячи, тысячи делились на сотни, и нужно было 3 раза в день ходить к ОВИРу, отмечаться у своего сотенного. И если одну перекличку пропустишь, то все, конец. Нужно было записываться в очередь заново.

— Ни в какой очереди мы стоять не будем! – заявил Лорченков, — мы же не биологи какие-нибудь в конце концов!

— А разве можно в ОВИР без очереди пройти? — удивился я, — это же нереально.

— Спокуха, лягуха! – весело ответил Лорченков нашим кишиневским сленгом, — у меня все схвачено. Я уже раздобыл для нас бинт и костыли!

План Лорченкова состоял в том, чтобы в качестве инвалидов, с перебинтованными головами, проскользнуть в туалет ОВИРа без очереди, якобы для того, чтобы пописать. И там уже на месте сориентироваться.

К счастью, этого не потребовалось. Оказалось, что Наташа Морарь, которая защищала у нас диссертацию по теории фракталов, устроилась после аспирантуры на работу в ОВИР. Секретаршей.

— Жить-то надо, верно? – объяснила нам Наташа свое трудоустройство. — Не заниматься же научной работой за нищенскую зарплату, верно?

Словом, благодаря Наташе мы сдали документы в ОВИР за полцены.

-3-
Через несколько месяцев, в субботу, Боинг, на борту которого находился ваш покорный слуга, заходил на посадку в Тель-Авивском аэропорту. За полчаса до посадки я переоделся в туалете самолета во все чистое (мы летели несколько дней, через Прагу). Белая рубашка, светлые выглаженные брюки, легкие парусиновые туфли. Словом, я был одет во все парадное, светлых оптимистических тонов, и к знаковому моменту прибытия на землю обетованную был вполне готов.

— «Если забуду тебя, о Иерусалим», — вспоминал я слова 137-го псалма, — «пусть отсохнет моя правая рука, пусть язык мой прилипнет к нёбу моему…»

Думая о предстоящем тожественном моменте, я заснул, наверное от волнения. А когда проснулся, то оказалось, что спящая рядом старушка из Бухары уронила на меня баночку с шоколадным муссом, которым нас щедро угощали в самолете. И я, ворочаясь во сне, размазал весь этот коричневый мусс равномерным липким слоем по рубашке и брюкам.

-4-
Но ничего страшного, момент прибытия на святую землю оказался не столь тожественным как я ожидал. Нам объяснили, что по субботам, в шабат, аэропорт закрыт, паспортный контроль не работает. В шабат можно работать только если это требуется для спасения человеческой жизни. И главные раввины Израиля посовещались и решили, что привозить евреев в Израиль из России – это, считай, спасать им жизнь. И это запросто можно делать и в субботу. А вот выдавать им документы – это уже не спасать им жизнь. Потому что человек ведь, в принципе, может и без документов жить. Один день, во всяком случае, до воскресения. Поэтому они нас всех отвезли на ночлег, до завтра, в гостиницу на юге Тель-Авива.

— Мы вас всех завтра утром отвезем назад в аэропорт, — сказали они. И они заперли гостиницу на замок и ушли домой.

— Еда там в столовой, — сказали они, — ешьте сколько хотите.

Еды было много, и она была очень вкусной. Так что так получилось, что из столовой я ушел последним.

-5-
Когда я, после ужина, поднялся в свой 24-й номер, то увидел в нем на полу 12 матрасов, которые занимали всю площадь комнаты. И 13-го матраса туда уже не положишь. На 12 матрасах лежали 12 репатриантов из России, и все они весело и изучающе наблюдали за моим выражением лица. Места для меня в номере не было.

-6-
Спать в столовой на трех стульях оказалось очень неудобно, и я проснулся рано, в 5 утра. Съел апельсин, банан, киви, и еще несколько непонятных фруктов в форме звезды. Выпил 5 чашечек турецкого кофе. Это очень интересно – нажимаешь на красную кнопочку, и машина наливает тебе чашечку кофе. Очень удобно. У нас в Кишиневе таких машин не было.

-7-
Потом я пошел на разведку территории, и увидел, что заперли нас плохо: из кухни через заднюю дверь можно было выйти во дворик, а оттуда на улицу. И прогуляться часиков до 6, скажем, утра.

-8-
Я шел по залитым утренним солнцем улицам южного Тель-Авива, совершенно безлюдного в этот ранний час. Грязь вокруг была неимоверная; сюда, по всему, сюда никогда не ступала нога мусороуборщика. Тротуар был густо усеян пустыми жестянками из-под кока-колы, обрывками газет, огрызками яблок, окурками сигарет и еще сотней разных вещей. Стены полуразрушенных, на мой взгляд, домов, украшали граффити.

Солнце, несмотря на ранний час, палило неимоверно, жара была просто немыслимая. Я никогда не думал, что может быть так жарко. Липкий шоколадный мусс на рубашке и брюках расплавился, одежда прилипла к телу как скафандр. За мной, к тому же, увязалась бродячая собака.

-9-
В самолете я читал книжку «Жук в муравейнике» Стругацких, и тут до меня дошло, что я – это не я. А прогрессор, высадившийся в липком скафандре на планете Саракш. И бродячая собака – это вовсе не собака, а голован киноидной расы по имени Щекн. Мы с ним здесь, чтобы вступить в контакт с местными обитателями. Но местных обитателей вокруг не было, на улице мы были одни.

-10-
И тут появился он. Он шел по направлению к нам. Медленно и осторожно, чтобы не испугать, мы пошли ему навстречу. Одет он был в черные туфли, черные брюки, белую грязную манишку, и в черный плотный потертый лапсердак. На голове у него была огромная меховая [апка. Было очевидно, что это не землянин, ведь землянин не мог бы выжить в такой одежде в такую жару.

-11-
Мы сблизились. Казалось, он не замечал меня, просто шел себе по улице и глазел по сторонам.

— Мир тебе, — сказал я ему на его языке, — мир тебе, мой господин.
Иврита я тогда не знал, но нескольким важным фразам меня еще в Кишиневе успел обучить Лорченков.

— Я – Вадим, — сказал я ему указывая пальцем себе в грудь, — я приезжать из Россия. Приезжать жить с тобой в одна страна.

Инопланетянин быстро осмотрел меня и сделал довольно антиприветственный жест рукой.

— Кибенимат! – сказал он, — лех тиздаен!

Так я узнал о двух грубых словах, которые иврит заимствовал из великого и могучего русского языка.

-12-
В университете меня посадили в комнату, в которой уже сидел приехавший двумя неделями раньше меня Лорченков.

— Значит так, — начал без вступления Лорченков, — тебя сразу вызовет к себе Авива, наша деканша. И предложит тебе преподавать курс дифуров на инженерном факультете. Ты должен ей сказать, что отказываешься. У тебя позиция постдокторанта без преподавания. Только научная работа!
— Хорошо, я так и скажу, — ответил я.
— Обещай мне, — настаивал Лорченков, — что как бы ни сложился ваш разговор, ты ей скажешь твердое и окончательное ‘НЕТ’.
— Конечно скажу ‘нет’, — ответил я, — у меня ведь времени на преподавание нет. Столько есть задумок научных, о каком преподавании может идти речь?
— Понимаешь, — объяснял мне Лорченков, — нам, постдокторантам, здесь платят за лекции в два раза меньше чем профессорам. И если нас уболтать попреподавать вместо них, то у них в бюджете заведутся лишние денежки. И они тогда на них за границу поедут. В Лондон какой-нибудь! На конференцию! А без нас у них всего по две поездки в год, понимаешь?

-13-
— Вадим, — сказала мне декан Авива через час, — добро пожаловать в Тель Авивский университет! Ты, я слышала, доказал гипотезу Гохберга из красной книжки?
— Ну да, — скромно ответил я.
— Мы были рады предложить тебе позицию на 3 года, — сказал Авива. – Скажи, что ты хочешь делать после этого?
— Не знаю, — ответил я, — я об этом еще не думал.
— Я тебе скажу чего ты хочешь, — продолжала Авива, — через три года ты хочешь, чтобы мы тебя взяли к нам на работу доцентом. Да?
— К вам доцентом? – удивился я, — да, хочу. Очень хочу!
— Вот, — сказала Авива, — а мы тебя не возьмем. Знаешь почему?
— Почему? – спросил я.
— А мы вообще никого никогда не берем, — просто ответила Авива. — У нас в бюджете для этого нет позиций. Из Израиля мы никого на работу не берем. У нас есть только стипендия Алона, для привлечения в Израиль сильных ученых из-за границы. И это единственная возможность к нам попасть. Поэтому ты через три года должен уехать в постдокторантуру в Америке. Поработать там пару лет, доказать, что ты сильный, и тогда мы тебя к нам возьмем назад. На стипендию Алона. Понимаешь?
— Понимаю, — ответил я.
— Так что ты хочешь делать через три года? — спросила Авива.
— Через три года я хочу уехать в постдокторантуру в Америку, — послушно ответил я.
— А они, там у себя за границей, возьмут тебя на работу? – спросила меня Авива.
— Не возьмут? – догадался я.
— Не возьмут, — подтвердила Авива, — у тебя же никакого преподавательского опыта нету.
— А можно я у нас здесь попреподаю что-нибудь? – спросил я. – И приобрету этот опыт?
— Это, конечно, можно устроить, — ответила Авива. — Ладно, пойдешь преподавать дифуры на инженерный факультет.

-14-
Через две недели я стоял недалеко от входа в амфитеатральную аудиторию на инженерном факультете, я пришел сюда за полчаса до моей первой лекции. Я стоял и издалека наблюдал за входящими в аудиторию студентами. Ноги мои были ватными, сердце колотилось, в горле пересохло. Я очень волновался. Ведь в Кишиневе-то я никогда не преподавал. Окончил аспирантуру – и сразу уехал. А тут – Тель Авивский университет!

Через два часа я, прочитав свою первую лекцию и ответив на все вопросы, уже с достоинством выходил из аудитории.
— А хорошо я преподаю, — думал я, — я оказывается, могу просто объяснять сложные вещи. И подкреплять абстрактную теорию наглядными примерами. И когда студент задает вопрос, я, оказывается, могу сразу распознать то, что ему на самом деле непонятно. И, не отвечая на его возможно неправильный вопрос, объяснить студенту то, чего он на самом деле не понимает.
— Оказывается, — думал я, — у меня недюжинный педагогический талант! Нет, все же я молодец! Только приехал, а уже гляди какие офигенные лекции шпарю на иврите!

-15-
— Вадим, — сказала мне Авива после недели занятий, — студенты на тебя жалуются. Говорят, что ничего не понимают. И ты, ко всему, еще и не объявил им, когда у тебя приемные часы.
— Приемные часы? – удивился я. – Какие приемные часы?
— Так, — сказала Авива, — с тобой все ясно. Значит так. У вас в России у преподавателей не было приемных часов. А здесь, на западе, у каждого профессора есть приемные часы, минимум два раза в неделю. И если студент не понял чего-то во время лекции, он может прийти к тебе в приемные часы в кабинет, и ты ему один-на-один все дополнительно объяснишь.
— Хорошо, — сказал я, — мои приемные часы будут по вторникам и четвергам, с двух до трех.
— Вот и отлично, — сказала Авива. – А насчет ‘жалуются’ не беспокойся. В Израиле все всегда на все жалуются. А студенты – особенно.

-16-
— Так, — сказал мне Лорченков, — к приемным часам нужно готовиться. Морально. И ничего им не уступать. Потому что если этим студентам положить палец в рот, то они всю руку по локоть откусят!
— Я не понимаю, — сказал я Лорченкову. – Не уступать им чего?
— Ну как, — отвечал Лорченков, — ты думаешь, что они к тебе за дополнительными объяснениями ходить будут? Дудки! Они к тебе торговаться пойдут, чтобы ты им оценку повысил. А ты не повышай! Ни шагу назад!
— Мы сделаем так, — учил меня Лорченков. – Ты, когда им за первую контрольную оценки выставлять будешь, скажем, 10 за первую задачу, 8 за вторую, и так далее. Когда ты все эти оценки будешь складывать, ты как бы ошибись. И каждому поставь оценку на пару баллов больше суммы. Скажем, если у него суммарная оценка 82, ты ему напиши 85.
— Зачем? – не понял я.
— А когда первый студент зайдет к тебе в кабинет и попросит поднять оценку, ты скажи, что ты ошибся. Что у него не 85, а 82! На самом деле. И ты понизь ему оценку. И наори на него. Пусть думают, что ты сумасшедший. Это очень полезно, когда студенты думают, что их препод слегка того.
— Понизишь оценку первому, — учил меня Лорченков, — и все остальные тогда сами уйдут. И не надо будет с каждым торговаться.

-17-
Еще через неделю, после первой контрольной, в мой кабинет выстроилась очередь студентов, тут были все 25 записавшихся на мой курс.

-18-
— Вадим! – сказала мне первая вошедшая в мой кабинет. – Вадим, моя прабабушка тоже из Кишинева была. Она приехала в Израиль в начале 20 века.
— Я знаю несколько русских слов, — сказала студентка. – Как тибя завут? Харашо!
— Повысь мне оценку, — попросила студентка. – Добавь баллов 8?
— Ну должны же быть какие-то для этого основания, — возразил я.
Она поправила выбившуюся из-под футболки лямку лифчика и посмотрела на меня туманным взором.
— Может быть ты дашь мне какое-то дополнительное задание? – спросила она. – Что мне нужно сделать, чтобы оценки были выше?
— Ну, — ответил я, — ты сколько времени готовилась к контрольной? Можно больше учить предмет нужно, и тогда и оценки будут выше.
Она заплакала.
— У меня низкая средняя оценка за семестр будет, и если ты мне не добавишь 8 баллов, меня могут из университета отчислить.
— Отчислить из университета? – испугался я.
— Даааааа, — продолжала реветь она.
— Ладно, — сказал я. – Добавлю я тебе твои 8 баллов. Но учти! Это в качестве исключения! Последний раз! И другим не говори, что я тебе оценку поднял. Наоборот, скажи, что понизил!
— Харашо, — ответила она по-русски, — балшо спасиба!

-19-
— Ты из Кишинева? – спросил меня следующий студент, — знаю. Я читал поэму Бялика о Кишиневском погроме!
— Если ты не добавишь мне 8 баллов, — объяснил мне он, — у меня понизится средняя оценка за семестр. И тогда армия перестанет оплачивать мое обучение. И мне тогда нужно будет платить за все из своего кармана. Эсер элеф шекель платить.
— Так много? – поразился я. – Эсер элеф шекель?
— Ладно, — сказал я. – Добавлю я тебе твои 8 баллов. Но учти! Это в качестве исключения! Последний раз! И другим не говори, что я тебе оценку поднял. Наоборот, скажи, что понизил!
— Дагаварились, — ответил он по-русски, — ты мне ошень памагать!

-20-
Спустя час ко мне в кабинет входил уже последний студент, 25-й. Предыдущим 24-ем студентам я добавил по 8 баллов каждому.

На 25-м студенте была оранжевая футболка с синей звездой Давида, на ногах – пляжные шлепанцы.
— Трудный был день? – развязно спросил меня парень по-русски, без акцента. – Меня зовут Костя, мы с вами земляки, я тоже из Кишинева.
— Да, день был нелегкий, — улыбнулся я. — У меня ведь сегодня было 24 студента, и все жалуются, жалуются, жалуются. Плачут, страдают. Нелегко за этим всем наблюдать.
— Просто ты до сегодняшнего дня жил в башне из слоновой кости. – отвечал Костя. — Ты, как лорд Гаутама Будда, жил в своем математическом дворце дифференциальных уравнений, и не знал реальной жизни. А сегодня ты, как и ‘ОН’ когда-то, вышел из дворца, и увидел человеческое страдание. И ты понял, что ты пришел сюда, в Тель Авивский университет, чтобы избавить студентов от страдания, и повысить им оценки.
— Я в Кишиневе буддистом был, ходил к просветленному Жоре Кожокару на Рышкановку. А здесь я свою религию основал, буддаизм. Синергетика буддизма и иудаизма. Ко мне многие уже за советом, помощью обращаются, времени на математику и на всякую прочую ерунду не остается. Добавишь мне 8 баллов как своему земляку?
— Знаешь, — ответил я, — я кажется ошибся. Я написал, что у тебя 80 баллов, четверка. Но если все правильно сложить, то у тебя только 77 баллов получается. Тройка!

-21-
Когда слегка ошарашенный буддаист Костя покинул мой кабинет, я перевел дух.
— Нет, — думал я. – Все же я молодец! Не дал им сесть себе на голову! Им ведь, если палец в рот положишь, всю руку по локоть отхватят! А я показал им свою принципиальность! И не пошел у них на поводу!

Leave a comment