проза: Александра Сашнева. Пацан (Советское детство)

Александра САШНЕВА

ПАЦАН

Валька закончила работу глубоко за полночь. Приятная усталость труда уравновесила почти каждодневный психоз, который вызывала у нее странная, непонятная коннекция с Евгеничем. Она села на подоконник в классе, открыла окно и в помещение ворвался холодный, сырой воздух зимней оттепели. Зима роздыхнула от мороза, как больной, которого чуть отпустила боль.
Валька достала из пачки предпоследнюю сигарету и закурила. Дым опрокинул мысли из реальности в сизое марево снов. Звуки пустого этажа, редкие звуки засыпающего города путались в голове с дневными фразами, услышанными и недодуманными.

Домой не хотелось, лучше бы к друзьям — Аська жила одна в пустой квартире на другом краю города, потому что ее мать, пережившая отца — ушла жить к новому мужу, а сестра училась в другом городе. Валька даже не знала, чему училась сестра Аськи, она была какая-то нереальная — сестра-про-которую-иногда-говорят. Валька познакомилась с Аськой на почве театра — Аська училась на актрису — и как-то они с компанией оказались у Аськи. Пили, читали стихи, пели. А потом, когда все разошлись, Валька с Аськой долго обсуждали странные нереальные, но очень важные вещи — совпадения чисел, слов и как люди угадывают мысли. Они во многом оказались прямо-таки сестрами (духовными) и с тех пор Валька стала оставаться иногда ночевать у Аськи, привозила пожрать, это был отдых. От всего, от семьи, от работы-учебы, от тревожных навязчивых мыслей. С Аськой был понятен смысл жизни: работа и друзья. Валька вполне серьезно как-то призналась Аське, что чувствует своей главной работой по жизни создание правильных линий.

Они сидели с Аськой на кухне, курили. Серый кот громко жевал минтая. За стеклом западного окна, где-то в мохнатой ультрамариновой темноте, за жолтым пунктиром фонарей железной дороги, была Москва. (Фонари были именно жолтые, потому что они были круглые, и буква Ё никак не передавала их яичной сути). И это было круто — темнота приближала Москву. Ведь в темноте нет времени, нет расстояния — так же как во сне. Темнота — это пространство мысли. И, значит, ночью Москва оказывалась рядом. Это было важно. Еще, где-то там, за Москвой, был Питер. Это было еще важнее, потому что только Питер мог ответить на вопрос — почему в жизни рифмуются люди, стихи и случайности. Никто не говорил этого ни Вальке, ни Аське, но они родились с этим знанием. Именно поэтому они и сидели по полночи вдвоем, жрали приготовленную Валькой курицу или пили вермут. Белый венгерский вермут. Со льдом и при свечах. И стихи.

Вот в один из таких вечеров Валька и сказала Аське свою теорию:
— Знаешь? Я вот думаю, что очень важно проводить правильные линии.
— В смысле? — Аська выпустила облачко.
— А ты пробовала курить левой рукой? Это совсем не то, что правой.
— Нет. Я потом попробую.
— Так что там с линиями?
— Ну. Вот смотри. Я думаю, что космос — это как белый лист, пока на нем ничего не нарисовано, ничего и нет. Бог — это великий художник. он рисует мир. Мы все нарисованы. Понимаешь?
— Да-а-а! — Глаза Аськи заблестели.
— Круто! Точно! Валька! Ты гений! Точно! Мы же рисунок. Это все объясняет! Тогда понятно, почему рифмуется снег за окном, кофе и пластинка Эдит Пиаф.
— Да! Именно! Потому что Богу, ему все равно, что рисовать! И если понять это, то можно научиться предсказывать будущее. Ведь рисунок — это как стихи или музыка. В нем есть свои рифмы и свои правила.
— Да! Точно! — Аська затушила сигарету в банке из-под кильки. — Давай-ка еще по стаканчику выпьем. Я должна насладиться этой мыслью!

Аська взяла бутылку, и Валька, глядя как льется сиропообразная чуть желтоватая, пахнущая полынью, жидкость, заулыбалась. Вермут напоминал лето, высокую — выше головы — полынь, стрекот кузнечиков, крики птиц.

— А вермут рифмуется с летом, — сказала она.
— Так вот! Для чего мы созданы? Для чего нас создал Бог? Как ты думаешь? Аська пожала плечами.
— Карл Маркс говорит, что он был слепой и немой, пока не появились мы.
— Это слишком просто, — сказала Валька. — Все гораздо круче!
Она выдержала паузу.

— И? — Аська села на свое кресло, они чокнулись. — За правильные линии.
— Ага, — Валька глотнула горьковатого напитка. — Надо было назвать не вермут. Август. Это концентрированный август.
— Ага, — кивнула Аська.
— Ну вот. Короче такая тема: Бог-то он тоже ошибается. Все ошибаются. Просто войны, катастрофы — это когда он ошибся. — Валька помолчала. — Ну вот. А мы, люди, должны исправить это. Но мы же не можем исправить планеты, звезды, моря, вулканы. Мы можем только провести линии. Или написать стихи. Или музыку. Понимаешь?

Аська замерла со стаканом в руке. Кот запрыгнул к ней на колени и начал устраиваться. Устроившись, он уперся перламутровым взглядом в глаза Вальки.
— Подумай только! Ведь Богу-то все равно — где проведена линия. Ему что космос, что бумага — фиолетово! Понимаешь? Вот он увидит мои линии, и ему станет легче исправить ошибку.
— Блин! У меня голова наискось стала. Но я чувствую, что тут есть зерно!
— Еще какое! — Воскликнула Валька. — Ведь мир — это сумма линий. Просто сумма линий. Значит, нарисованная линия — это такая же линия, как например силовая линия магнитного поля! Он же смотрит нашими глазами! Врубись! Он видит эти линии!
После паузы Аська спросила:
— А как ты отличишь правильную линию от неправильной.
— Так вот! Правильные линии рифмуются не только между собой, они рифмуются со всем миром. Ты чувствуешь, что рисунок — часть всего мира. Как не поверни его, он продолжается в космос.
— Блии-и-ин! — Аська молча гладила кота. — Мне кажется Мурзик понимает, о чем мы говорим. Он умеет прыгать по правильным линиям! Он тоже рисует их своими прыжками.

Они опять выпили по глотку. Такие ночи были интереснее и важнее любых других ночей. Наверное, в таких разговорах в голове открывалась воронка, и с неба туда стекал невидимый свет, реликтовый свет, который Бог создал прямо из черного куба тьмы.
В коридоре послышались шаги, и Валька спрыгнула с подоконника и выбросила бычок в окно. Тремя этажами ниже он затух, встретив холодную массу снега. Валька закрыла окно, постояла минуту, удивляясь тому, как внутри нее умещается весь город. Внутри ее живота. Как будто она беременна этим городом — нет, целым миром — и должна его когда-то родить.

На улице было уже совсем пусто. Одинокие такси проезжали мимо. Люди в них ехали куда-то или откуда-то. Валька подняла руку. Ветер сразу же просочился в рукав. И Валька почему-то снова подумала о Евгениче. “Вот как так можно? Зависнуть на Евгениче по самое некуда и в тоже время искать, с кем бы завести близкие сексуальные отношения? Почему так устроено — с кем классно разговаривать и что-то делать, никуда не годен для всего остального? Ну… да. Для секса. Не годен. Скучно. И.. неприятно. Да. Неприятно.
Вот Тимоня — классный пацан — все можно обсудить, но как только он лезет целоваться, так прям пинком бы ему в лицо. Вот почему?”
Вальку этот вопрос очень волновал, потому что в свои (уже 18) она полагала, что парень должен быть. И не Евгенич, конечно. Евгенич — это загадка. Можно, конечно, с ним. Но это скорее воровство. Ну, как переспать с шаманом, например. Это же не по-настоящему. Не для любви. Это охота на ум шамана, на его тайны. И вот Евгенич был такой тайной.

Нет. К Аське она сегодня не поедет. Давно не была дома. Надо.
Подъехал серый битый “жигуль”.
— Куда? — спросил водила, опустив стекло.
Валька ответила.
Договорились “за деньги”, и она села на переднее сидение. Валька любила ехать ночью, и нестись сквозь пустоту.

Музыка. Да. В некоторых машинах играл джаз или рок. Это было круто. Против дневной “советской музыки” это был праздник. В этой музыке были правильные линии. Среди советских Валька тоже выделяла несколько групп, но они были просто похожи на правильную музыку. Валька слушала их из благодарности — ну хоть похожи — и некоторого патриотизма — свои все-таки. Круто, что свои тоже что-то могут.

В один из таких вечеров в квартире Аськи Валька обнаружила в ванной машинку, которой бреют в парикмахерских. Аська сказала, что машинку забыл актер из гастролирующего театра. И Валька вспомнила бурную летнюю вечеринку и улыбнулась девическому фетишизму — иметь бреющую машинку от актера из Москвы — это круто. Так туземцы делят цветные фантики от конфет, которые белый человек небрежно швырнул на пляже в какой-нибудь Новой Папуасии. Предмет силы.

И пока Валька так думала, машинка жужжала, локоны падали на кафель, и вскоре из зеркала на нее смотрел детдомовский пацан. Валька. Пацан Валька. Как в книжке у Крапивина. Паруса, гюйсы, мачты, зюйд-весты, юнги и в глазах отсветы горнего мира. Море. Море, которого никогда не будет в заснеженном сибирском городке, только юго-западный ветер иногда приносит запах морского прибоя — через тысячи верст несет он их с Черного моря, где есть белый город Севастополь. Молекулы йода, отзвуки запахов — Валька чувствовала их в запахе тающего снега, отступающего перед юго-западным ветром.

Когда все волосы упали на пол, Валька сгребла их и вышла из ванной.
— Ты? Ты! Ты-ы-ы! Как круто-о-о-о-о! — протянула в зависти Аська.
— Рискнешь? — спросила Валька.
— Не-е-е… Аська восхищенно проследила за тем, как Валька пронесла остриженные волосы в мусорное ведро. — С чего ты вдруг?
— Не знаю, — сказала Валька. — Просто я не умею быть девочкой. Не получается. Я хочу немного побыть собой, а потом они отрастут. Есть вещи, которые надо попробовать, а потом забыть о них.
— Ты э-э-э.. Девочек любишь? – Аськины глаза округлились.
— Не знаю. Я не знаю, что такое любить, — подумав, сказала Валька. — Я люблю дружить с теми, кого понимаю, обнимать котов, целоваться с симпатичными парнями, гонять на велике, пить ночью вермут, и осуществлять мысли. Но я не уверена, что это все значит “любить”. Наверное, любить — это когда ты отдаешь свою силу жить другому. Но я не хочу этого.
— Круто!

Машина неслась, рифмуясь к небу, к далекой Америке и к хриплому голосу в динамиках. Водила закурил. И Валька тоже потянулась за сигаретой.
На повороте перед машиной выбежал точщий мужик, тревожно — не по погоде — раздетый. Куртка поверх майки. В желудке у Вальки ойкнуло. И она провела ладонью по своей бритой пушистой голове. Тревога облаком ввалилась в салон машины вместе с парнем.
— Куда? — спросил водила.
— Да ты поезжай.
Мужик часто и мелко дышал. От него шел запах перегара. Валька закурила. Просто чтобы одеревенеть и не чувствовать запаха ужаса, который охватил ее сзади, точно струна гитары или ремень, которым душат грабители.
Радио запело “Манчестер и Ливерпуль”. Музыка и сигарета немного успокоили.
Но мужик сзади, едва машина поравнялась с темной громадой парка, наклонился над Валькиным ухом и обратился к водиле:
— Слышь? Зяма! Бабу надо! Бабу в карты проиграл! Помоги, а?

Несколько секунд молчания, дымок с губ Вальки. Он страха стало нестрашно и деревянно. Буратино. Буратино в стране дураков. В глазах стояла картинка — она в ванной у Аськи сбривает локоны. Спасибо тебе, заезжий москвич! Как хорошо, что ты забыл бритву.
— Сейчас, клиента отвезу, придумаем что-то, — сказал водила и обернулся к Вальке. — Не уснул там, пацан?
Валька мотнула головой. Пронеслось “Пацан! Пацан! Пацан! Спасибо тебе машинка, спасибо тебе, водила! Спасибо!” Она выпустила дым, вытащила деньги и приготовилась выходить. Вот. Еще полкилометра. И все.
— Здесь нормально? — спросил водила, притормаживая на светофоре.
Валька кивнула и протянула деньги.

Вылетев в ночь, в сырой холод оттепели, она испытала прилив радости. Машина уехала. Кто знает, как бы оно вышло? Глупости, конечно, но было легко. Воздух был чист. В нем были молекулы моря. Ужас увез таксист в машине. Теперь домой. Даст бог — все спят.

Leave a comment