проза: Александра КАЗАРНОВСКАЯ. Из старого блокнота.

проза

Александра Казарновская — литератор, кинокритик, сценарист. Отрывки из ее книги «Из старого блокнота» трогают неподдельной правдивостью. Это та правда, к которой ничего не добавить. Иногда после нее можно просто помолчать. Потому что оценки не нужны. Зло зреет в сердцевине добра, а доро водится в аду. Так устроен мир. и текст Александры с простотой гениальности показывает это.

Александра КАЗАРНОВСКАЯ

АФГАН

Раньше в Москве хоронили по старинке. Ушедшего в мир иной, провожали от дома. Частенько родственники приглашали оркестр и плакальщиц. Траурная процессия обходила дома. Город рос и звук одних похорон перебивал другие.
В середине 80-х, проходя между домов зачастую можно было увидеть совсем другие проводы. Молодые ребята у подъездов прощались со своими друзьями, присланными с той Афганской войны в закрытых гробах. И никакого оркестра.
Однажды, выйдя из метро (выход расположен рядом с жилым домом) заметила знакомых ребят, лишь подойдя ближе, поняла, зачем они собрались. Они стояли перед закрытым гробом с фотографией одноклассника.

Слух о том, что кто-то вернулся из Афгана живой, быстро распространялась по микрорайону.
Сережку военные привезли на УАЗИКе. Посадили на лавочку и, не дождавшись его брата и мать, уехали. Там они его и застали. Он вместе с ними прошел домой и больше полугода просидел на стуле в комнате, уставившись в стену. Родные отогрели, он начал разговаривать, общаться, пошел работать в обувную мастерскую. У него появились друзья. Рассказывая им о войне, он плакал. Душманы сонными порезали всех, кто находился в казарме, его дорезать не успели.
Младший брат тоже попал на эту войну. Вернулся раненным, долго лежал в госпитале. Братья держались вместе, и жизнь стала налаживаться.
В 90-е друзья соблазнили поработать на рынке. Товар братья хранили дома.
Однажды к ним ворвались в масках и, угрожая оружием, похитили товар.
Расплатились ребята квартирой, в которой впоследствии стал жить брюхатый майор милиции.
Больше я их не встречала. А про майора по телевизору в конце 90-х была передача. Он был связан с черными риэлторами.
Братьев я этих больше не встречала. Поговаривают: их нет в живых.
(из старого блокнота)

НЕ ВЕРТИСЬ

— Не вертись! Сидеть! Не меняй позу! Еще немножко посидишь и пойдешь гулять…
Так день за днем, в свои 4 года, я позировала деду. На мне была белая рубашка и брючный костюм, новый, сшитый специально по этому поводу бабкой. В мастерской, расположенной в полуподвальной квартире, можно было легко измазаться. Повсюду стояли бюсты, фигуры, лежали тюбики с краской и т. д.. В углу холсты, мастерская была намного больше, чем комната в общей квартире, где жили родители моего отца.
Дед лепил меня! Меня переполняла гордость и осознание важности этого момента. Я представляла себя скульптурой. Бабка, детский врач, каждое утро уходила в поликлинику, где работала. Она наказала мне строго-настрого не утомлять деда своей болтовней, и вести себя хорошо, разъясняла мне, что то что делает дед, это его работа. В детский сад не пускали. Стояло душное лето. В Подмосковье горели торфяники.
С неделю пропозировала деду. Потом несколько дней дед не пускал меня в мастерскую. Нетерпение мое росло, очень хотелось увидеть себя. За это время сдружилась с дедом, теперь он брал меня повсюду: на рынок, к другу Семену Виленскому и гулять в Сокольники. И вот, наконец, пришел день, когда он повел меня в мастерскую показать скульптуру. Скульптура была покрыта мокрой тканью. Он торжественно и медленно разворачивал ее…Тряпка была размотана, но я увидела вовсе не себя, а вот того, маленького с кудрявой головой, который бегал в валенках по горке ледяной. Дед был в восторге, потирал руки, взволнованно ходил по мастерской, он был очень радостный. До этого к нему приходили гости: почтенного вида мужчины. Они ели и пили, и как рассказывал нам с бабкой дед, скульптура им очень понравилась. Скульптура понравилась всем, кроме меня. А дед был счастлив, его маленький Ленин выиграл очередной конкурс.
После смерти деда выносили скульптуры из его мастерской, среди прочего была и огромная голова вождя. В дверной проем она не проходила, да и перспектива везти, таскать, пристраивать это не вдохновляла. И голову разбили.
(из старого блокнота)

СВЕТЛАНА

Светлана, дочь начальника одного из ГУЛАГов, уже в летах. Она души не чает в своём сыне. Она родила его, когда у власти был Брежнев, поэтому нарекла его Леонидом. Сыну уже за пятьдесят. Он боготворит свою мать, она его. У него есть сын от второго брака, но обе жены сбежали от него, не выдержав свекрови. Светлана не бесталанна. Она окончила худ. училище, неплохо рисует, хорошо шьёт, это не раз спасало. Одержимо всю жизнь занималась и занимается собой, из тех, кого со спины принимают за девушку. Внешне она очень напоминает певицу Софию Ротару, но облик Светланы более строг. Её утро начинается с накладывания макияжа и длинной пробежки. Она считает себя образованной, мудрой, знающей как жить, умеет никогда не оставаться без средств. Новое время эту уверенность несколько поколебало, её подруги сумели выйти замуж за более толстые кошельки и теперь разъезжают по Европам и имеют дома на Рублёвке, а то и заграницей. Светлану муж бросил когда Лёне исполнилось семнадцать. Муж был известным киношником, оператором, чьи видовые зарисовки о природе, о городе часто крутили по ТВ. ОН очень стыдился, когда красавица-жена открывала рот и делились своими взглядами на жизнь и искусство, в том круге, где были его друзья и соратники из кино и ТВ. Про прозу писателя Юрия Трифонова Светла говорит: «Какие неприятные у него герои! Зачем читателю знать про шаркающие тапочки? Зачем все эти ковыряния в себе? Кому это может быть интересно? Эти книги были популярны, только потому что были дефицитом! Их запрещали и правильно!»
Про художников-графиков, участников Бульдозерной выставки:» Это богема, это пьянь, мазня, а не искусство» . Прошли годы, современное искусство стало привычно, Светлана лишь сожалеет, не накупила тогда всего этого. Теперь, когда она попадает на выставки, друзья приглашают, она говорит: » Как живописно, как изысканно!» Впрочем, это лишь на публике, для расстройства нет причин. Большая коллекция старинных икон, собранных отцом за свидания с заключёнными хранится у неё. И всегда легко распродаётся проверенным людям.

КУСКИ

В 1952 маминого отца послали работать в Сталинград. С собой он взял Надежду и Галку. Жили они в большой квартире, где у Галки была своя комната. А ещё в одной комнате квартировался друг отца по работе. Галка уже ходила в школу, и здесь её записали в местную школу. Новые одноклассники смеялись над её тетрадями. Сталинград строился, снабжался после войны хорошо, а в Москве тетради были дефицитом. Придумали, разрезали тетрадки пополам. Соседом по парте оказался мальчишка, на пару лет старше одноклассников. Светловолосый, высокий он ходил в лаптях с онучами, в большой гимнастёрке, а вместо портфеля или ранца у него была холщовая сумка, отец и мать его погибли в войну и его воспитывал дед. Звали его Ваня. Галка делилась с ним бутербродами. Приходя домой, мачеха скорее старалась её накормить и выпроводить на улицу, друг отца часто бывал дома и она в халатике на голое тело встречала Галку, выходила обычно из комнаты соседа.
Галка сдружилась с Ваней. Они много бродили по городу. Весной, в грозу, увидели как их сверстников ударила молния. Закопали детей и вызвали скорую. Через несколько дней услышали по радио как ругались врачи, что мол вот какие дикие люди, в землю детей зарыли, что это всё суеверие, предрассудки. Но Галка и Ваня знали, сделали всё правильно и дед их хвалил, но об этом случае они никому не рассказывали.
А ближе к лету Ваня и Галка шли по берегу Волги. Ваня забежал вперёд, мчался по песку и подорвался на мине. От него и кусков не осталось.

КОНСТРУКТОР

Отец моей мамы, Галки, Александр Павлович Володин, конструктор авиамоторов часто ездил в командировки. А из одной из командировок, из Ворошиловграда (Луганска) вернулся не один, с Надеждой. Она поселилась в их 11-метровой комнате. Мамина мама, Антонина Григорьевна, соседства такого не выдержала, запила. Да и работала Антонина на одном авиазаводе с мужем, чертёжницей. И Надежда уж постаралась, раз уж москвича подхватила, да и время после войны. Антонина стала частой пациенткой клиники от алкоголизма. В родительский дом, где были ещё её братья и сёстры, Антонина жить не шла. Те всё считали, что она замуж вышла и живёт теперь как у Христа запазухой. До войны, в голод, когда Антонине было 14 семья продала её богатеньким за мешок картошки, дрова и уголь. Так что и как происходило с Антониной, ни сёстры, ни братья не знали.Общалась она с тёткой Диной, водила к ней Галку, но Дина сожглась в родительском доме, тогда ломали все деревянные дома на Проломке, в 1953 году.
В Ворошиловграде Надежда работала учительницей русского языка в младших классах. У неё был муж, дочка Алла.Мужа посадили перед войной, как говорила Алла по экономической статье, в 50-х вышел, позднее его реабилитировали. Аллу воспитали его родители. Она всю жизнь винила Надежду, что та уехала в Москву за галкиным отцом, не дождалась мужа..

УТРО КРАСИТ
АНТИУТОПИЯ

Земля была пегой. Падал и таял снег. Только деревья, почти голые, задерживали на ветках снежные хлопья. Дороги совсем раскисли, и была хлябь, как в то утро, когда Христос шёл впереди в снежном венчике. Сейчас брёл он босой по дороге, и не было с ним учеников. Это было воскресение, которого никто и не ждал.
Он брёл по дороге, и душа, расставшись с телом, облетала пространство, заглядывала в окна, и Христос знал, что творится вокруг. На окраине большой дом и Христос, любопытствуя, зашел в подъезд, от одного прикосновения его руки отворилась запертая дверь, с кодовым замком, и он поднялся на верхний этаж. Позвонил. Дверь открыли не скоро, словно там были навешаны тяжелые, как в его времена, замки. Он мог бы войти и так, но не хотел. Открыла дверь дама в бигудях, и с сигаретой в зубах и в недоумении смотрела на него:
— Ваня! – крикнула она в глубину квартиры,- иди сюда! Тут сумасшедший, Христом притворяется.
— Гони его, — послышался мужской бас, — я и позвонить куда надо могу. Чумовоз вызову.
Дверь захлопнулась. Внутренним зрением Христос видел, как этот самый Ваня сидел перед новеньким столиком, а на нём закуски, коньяк. Лицо у него было такое же неприятное багровеещее, как у Иуды, когда они во дворе Понтия Пилата обедали. Тогда Иуда был таким же безобразным и всякую чепуху нёс. Толстая иванова супруга задумалась.
— Актёр, наверное, какой-то. Но очень, Ваня, скажу, похож.
— Не бери в голову,- сказал Ваня. –Ни Христа, ни чёрта нет.
Христос стучался в другие двери. Открыла старуха.
-Наших дома нет – уехали на курорт, где лето. А что же вы, босой? Заходите.
Принесла кроссовки, вполне новые, из кладовки. – Хозяин не заметит. У него много. Может курточку какую? Свитерок?
-Спасибо тебе добрая женщина, -произнёс Христос.
— Да ладно… Какая я уже женщина, бабка старая. Пойдём, чаю попьём.
— Беды, все беды наши от неверия, — говорила старуха. -Сын мой большим человеком стал, семьи всё не построит. Одна жена от рака умерла, долго прожили, а детей не нажили. Вот он всё себе жену новую и ищет, на Аллу похожую, а нет таких. Она хорошая была, но вот за что ей болезнь? Один остался, меня привёз из деревни. Что мне здесь? Ни животины, не природы. Кошку и ту не разрешает завести, аллергия, говорит у него. Какая аллергия? Животина у нас завсегда в деревне была, ни о какой такой аллергии не слышали. Кошку свою, козу, соседке Лидке оставила. Меня не прописывает даже в квартеру эту, не надо говорит мне, так живи. А вот приведёт он новую жену? Этой, которую на курорт повёз, не он нужен, деньги его. Зверем на меня смотрит. Куда мне ей угодить. Ночевала она у него. Я им завтрак приготовила. Так она такое мне нельзя, такое не буду, фи, говорит, какие деревенские замашки. И тапочки ей мои не нравятся, шаркаю я по ночам, и посудой гремлю, не высыпается она. А мне вот надо чаю ночью попить и хоть крошечку съесть, иначе желудок бурчит, и ноги мне уже отказывают, не молодка я. Ноги бы ходили, я бы в церковь поклоны класть стала. Так только украдкой дома свечки богу ставлю. Невестка сразу прибегает, квартеру говорит сожжешь. Каждый день смерти жду, только она мне покой принесет. Раньше я все ждала. Когда у сына дети появятся. А теперь мне уже и внуков не надо. А ты чаёк пей, пей, варенья не жалей.
И без того печальные глаза Христа стали глубокими. В них затаилась скорбь, за женщину, сидящую перед ним. Он помнил, как шептала она ему молитвы, как горячо молилась перед евангелием и дешевым образком из церковной лавки. Икон в квартире и не было.
Он сделал так, что бы она забыла его приход и исчез. Только две чашки осталось на столе да запах свежести в квартире.
Навстречу ему шла женщина с собачкой. Держала её на руках, что бы та не испачкалась. На собаке красивый комбинезон, ботинки, ошейник в стразах. Одежда на женщине же была совсем скромная. Невелики заботы, усмехнулся Христос.
В тёмной подворотне дрались пьяные. Били истово, ногами. Он подошёл – За что бьёте? – поинтересовался Христос.
— Не твоё дело, — буркнул один из парней, и пнул парнишку в рёбра. Посмотрел на Христа. И все обидчики парня побежали в рассыпную.
Парнишка встал, Рыжий, тщедушный, веснушчатый, с кровавой кишкой под носом. Христос обтёр его и вспомнил: тогда тоже били, его ученики Петра, озверели совсем, а эти-то, за что? Выяснил, на бутылку взаймы не дал. Парнишка шатаясь ушёл.
Всю ночь Христос бродил по огромному городу. Удивлялся, светло как днём. Только видел: одни люди веселились, другие плакали, одни объедались, а другие…
Незримо прошёл в комнату, где ребёнок плакал, а бесчувственная мать металась на тахте в предсмертном, наркотическом угаре, витая в воображаемых мирах. Дотронулся до неё, щёки её стали розовыми, и она мирно заснула, успокоился и малыш. Завтра она проснётся и ей не захочется за новой дозой. И муж вернётся.
На следующий день шёл он и видел, как собираются люди повсюду. Призывно гудят гудки, люди шагают с красными цветочками, только на прежние шествия не похоже. Огромный людской поток валил к площади, где на трибунах в меховых шапках пирожках стояли люди на нранитном здании. И проходя мимо них, толпа ревела с восхищением. Старичок, которого чуть не затоптали, стоял в сторонке, отирал глаза и всё повторял: Отец родной, президент, вождь бессмертный, сокол ненаглядный. Кабы не пришёл, шептал он, разве довелось бы такое видеть? Всё как в молодости, как в старые добрые советские времена.
Детей на руках приподнимали, что бы и они видели лица вождей на экранах. Да здравствует генералиссимус! — громко скандировали люди на площади.
К Христу подошли двое в штатском с дубинками.
– Гражданин, так нельзя на демонстрацию! Пройдёмте!
Выволокли под руки и затолкали в полнёхонький автозак.
— Вы наверное художник? – поинтересовалась девушка.
— Как ваше имя? Ваши работы где выставляются? – вторил ей плотный мужчина.
— Очень ваше лицо знакомо, — резюмировал полицейский в отделении полиции, — пробей по базе.
— Ничего не нахожу. Где ваш паспорт? Где вы прописаны? Где родились?
— В Иерусалиме, — ответил Христос.
— Иностранец значит…Ну-ну…Шпиён!
Христос меж тем тихонечко возносился. Знал, что пора прийти на землю не одному, а со своими соратниками-учениками, что бы предотвратить готовящуюся войну, предотвратить гибель человечества и всё опять устраивать по своему усмотрению.
Наступало новое утро. Снег искрился на солнце. Красные флаги виднелись повсюду, шла Олимпиада. И там где они висели, капала, капала с них красная кровь. Рыжая бездомная сучка ощетинившись стояла перед кровавым на белом снеге пятном и рычала в ужасе. По всей стране, на кладбищах, на железных дорогах расползалась земля, и собирались воедино рассохшиеся скелеты. Канал имени вождя обрушился.
«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля» — играла музыка.

 

Leave a comment