проза: Анатолий ГОЛОВКОВ. Летела в облаке собака (несколько рассказов)

проза

Анатолий ГОЛОВКОВ

ЛЕТЕЛА В ОБЛАКЕ СОБАКА
«Писать длинно — стыдно, Карл!»
(Из Интернета)
Под Новый год менты отняли у Костяна мешок воблы. За торговлю на станции у пива. Костян от досады даже пнул пса Гитлера, пока он завтракал объедками. А собак в ответ прокусил продавцу ногу.
Гитлером пса прозвали добрые персы, строящие дворец для одного сборщика налогов. Вместо «гав» им слышалось «хайль». 
В травмопунтке Костян встретил Соню Фихтенбойм, которой её же терьерчик при целовании откусил часть лица.
Я – Шоня. А што ш вами?.. Одна сука тяпнула… Надо же! Какое шовпадение! А мне губу отхреначили и пошти веш нос! Заметно?
После перевязки они спорили в армянском кафе: бывает ли с первого взгляда, как в Интернете пишут, или это разводка для рождаемости?
И не лезь шеловаться, Коштик, ишо больно очень… А ручку можно?.. Шух-сс. Не шмеши!..
Играл дудук.
Под его звуки Соня увидела себя у подножья диких гор. Будто она поит козленка, а вокруг персонажи в белом. Как из Торы.
Оба не видели, как за окном люди влетали в желтое сопло электрички. Как на картинах Вали Губарева. Как в облаке метели проплыл Гитлер с опущенным хвостом.
Искусанный в неравном бою на помойке, он приполз за помощью.
Костян упал перед ним на колени: брат, прости меня. Ну, мудак…. Наверное, ты лучше меня!
Соня позвонила подруге-ветеринару, и пса повезли на Телеграфный.
Там Натусик зашивала раны Гитлеру и кидала косяка на Костяна.
Поэтому Соня справедливо молвила: это ведь, блядь, мой мужик! А ты ишо даже ражвештись не ушпела!
Пес устало лакал воду, а Костян водку.
Натусик кивала, придвигая попу к Костяну: ты, Сонька, наивная до ужаса! Да, да!.. А я думаю, сказала Соня, что все мы красные рыбы на льду… Ага, рыбы, глупые и красные.
Эти слова иногда мерцают над Чистыми прудами бегущей строкой.
Потому что жизнь ведь должна измениться к лучшему? Хоть как-нибудь.

0000

ОНЕГА
Бормочу, то дождь, то солнце за окном, вот какой декабрь в Галилее.
А тянет нынче, — всегда тянуло! — на руссский север.
Земля Архангельская – лучшее лекарство для замордованного городом человека. Для очищения его ума, души и сердца, —
от тотального морока, сытых рож за заборами, от зла властного. 
Прочь от места, где страна уходит из-под ног, — на Онегу, в Каргополь, в Саунино.
Пить травяные чаи с пирогами калитками. Слушать русскую речь с кучей слов незнакомых, но ведь родное наречие.
Говор этот плавный дает такую силу, такую веру, что хоть на костылях придешь, в угол костыли.
Онега подо льдом лишь кажется тихой: летом норовиста, удивительна приливами-отливами. Это сейчас притворилась каменной, изумрудной,- и дремлет…
Так что не по ресторанам и пустым тусовкам, не по Рублевским дворцам грущу.
Печалюсь по этому снегу: пригоршню наберешь, утолит жажду, умишко охолонёт, прополоскает, как белье в проруби.
По колокольному звону на сто верст.
По поленьям в печи.
По именам онежских притоков — Кодьма, Кена, Икса, Кожа, Волошка …

0000

 

ШОУ
Начальство заказало представление на 31 декабря. Для себя.
И мы, призванные в глухомань ядерной зоны — музыканты, танцоры, артисты, — чтобы встретить Новый год в гражданском, — придумали такой спектакль, типа, вокруг света с гитарой и бубном.
Срочно создали вокальный квинтет из своих девчонок, чтобы они в эту ночь были рядом с нами. Кстати, не у всех девушек был слух. Помнится, они пели Кристаллинскую: «Тик, тик-так, стучат часы…», А еще «По Ангаре».
Молодые ученые атомграда натащили нам своей одежды. Но с обувкой возникли проблемы. Лично мне, со своими лапами 45 размера, пришлось долго искать.
И вот на этом снимке радостный рядовой — трубач и солист, в свои 19 лет с туфлями.
Шампанского показалось мало. И самые ловкие удили офицерский коньяк из ящиков с помощью удавки через щель в перекрытии.
Как мы любили музыку, джаз, как были преданы искусству!
Как убегали в самоволку — только чтобы послушать Эдерли или Арта Блейки!
Как читали наперебой стихи поэтов запрещенного Серебряного века — по ночам в сушилке, лежа в исподнем на теплом полу…
Как любили и до помрачения ума ревновали своих девчонок…
И как это близко… Вон там, за соседним забором.
Вон за той высоковольтной вышкой, при тех метелях…
И как недавно – будто лишь вчера.

000

ЁЛКА В ПЕРЕДЕЛКИНО
Тогда мы еще встречали Новый год все вместе, на одной из дач, до которой гостям добираться легко и недалече.
За одним немудреным столом.
Кто не мог придти 31-го, приходили вечером назавтра. Бывали тут Евгений Сидоров, Марина Кудимова, Алик Городницкий, Ефим Бершин, Надя Кондакова, Инна Лиснянская…
А на этот раз Евтушенко, узнав что зван Вознесенский, отказался идти в гости наотрез. Из-за давней ссоры они годами не общались. 
Пришлось даже посылать к нему домой симпатичную парламентёршу. Наказ был таков: скажи дяде Жене, что мы все старики, каждый Новый год может оказаться последним.
Подействовало. Пришел. И даже уселся неподалеку от Андрея.
Каждый наш Новый год для кого-то оказывался последним. Однажды для Юрия Федоровича Карякина, для Толи Кобенкова, для Леши Германа, Юрия Мамлеева…
А вот этот — для Андрея Вознесенского…
Горели свечи.
Заполночь, после бенгальских огней и шампанского на снегу, Вознесенский засобирался. При этом он перепутал одежду, надел мое пальто. И Зоя Богуславская повела его домой.
Я под утро к вешалке — а в кармане поддерживающий протез.
Когда я, наконец, получил свое пальто, Вознесенский сказал озорно, но совсем тихо — у него пропадал голос: слушайте, нам бы следовало обменяться окончательно. Махнём? Ваше — просторнее.
Я уговорил поэтов сфотографироваться 1 января 2010 года.
С тех пор многое изменилось. Кое-кто из персонажей на этом снимке сегодня, возможно, не захотел бы оказаться рядом с другим. А кто-то захотел бы, да не случилось.
И вот думаю, сколько времени и сил уходит на объявление «нерукопожатности». На травлю и свары. На обиды, на бессонницу с валокордином.
А русская литература, которой мы служим, по-разному, но в любом случае преданно и горячо, — одна.

000

Leave a comment